Рейтинг форумов Forum-top.ru
правила фак занятые роли акции устройство мира о внешностях обратная связь
Что объединяет каждый фандом, каждый мир, вне зависимости от того, где он находится? В мире может не быть человеческой расы, может не быть домов, слов и много чего другого. Но всегда будут д о р о г и, пути, по которому следуют герои в исполнение своего сюжета. Или ему наперекор. Мы не будем говорить, что мы ваш дом, ведь дом — это конечная точка пути, где можно осесть и покрыться мхом. Нет, мы хотим стать вашей дорогой, по которой вы пойдете навстречу приключениям, опасности и своей судьбе. Сейчас вы находитесь на вокзале, откуда отправляются поезда в самые разные уголки вселенной. Куда направитесь вы? Приобретите билет — мы не принимаем деньги, здесь совсем иная валюта — и в путь!
Kylo Diana Iris Lorna

KINGSCROSS

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » KINGSCROSS » Внутрифандом » we'll meet again


we'll meet again

Сообщений 1 страница 24 из 24

1

https://media.giphy.com/media/a9Str28v8HiuI/giphy.gif
- - - - - - - - - - - - -- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

МЕСТО И ВРЕМЯ: конец апреля 1927;

УЧАСТНИКИ: Криденс & Геллерт

О П И С А Н И Е
- Моё намерение - убийство. Моё желание - убийство. Моя мотивация - предательство.
- Зато на моей стороне удача и остатки здравого смысла.

We'll meet again
Don't know where
Don't know when
But I know we'll meet again some sunny day
Keep smiling through
Just like you always do
Till the blue skies drive the dark clouds far away
(no)

Отредактировано Gellert Grindelwald (2018-07-29 20:32:30)

+1

2

[indent]Скандальный побег Геллерта Гриндевальда прогремел в магическом мире новостью столь громкой и ошеломляющей, что отголоски её достигли даже оторванного от политической арены цирка. Колонки газет пестрели вызывающими заголовками, колдографиями, сделанными ещё при аресте, и многочисленными, двести раз перевранными журналистами интервью мадам Пиквери, сдержанно оправдывающей работу своего аврората. Вряд ли она рассчитывала баллотироваться в президенты на будущий год. Американский аврорат, как с мрачным удовлетворением отмечал Криденс на собственном опыте, не мог довести до конца ни единое дело. Ничего удивительного, что эти тупицы даже не заметили, что под личиной их директора магбезопасности разгуливает опаснейший преступник современности. Да, Криденс был кретином, глупым наивным мальчиком, который повёлся на сказки о дружбе и волшебстве, однако слепые авроры опозорились перед сообществом нисколько не меньше - эта мысль, в своё время, стала для него единственным утешением. И пока страницы "Нью-Йоркского Призрака" были сплошь забиты предположениями о дальнейших действиях правительства, европейские газеты соревновались в выдумке, строя иногда совершенно невообразимые теории касательно теперешнего расположения Гриндевальда: его то, якобы, видели пересекающим Ла-Манш, то скрывающимся в какой-то немецкой деревушке, то уже проникнувшим, на сей раз, в само французское министерство. Зная, как хорош был Гриндевальд в перевоплощениях и вождении за нос, все они без исключения могли как ошибаться, так и оказаться правыми.
[indent]Криденса это, по правде говоря, интересовало мало. Волшебный мир повернулся к нему спиной, и Криденс не намеревался вновь участвовать в его запутанных играх в кошки-мышки. Каждый день совы доставляли мистеру Скендеру стопку свежей корреспонденции, и, лишь однажды перехватив птиц по пути к хозяину, он вытащил из желтоватой кучи выпуск за двадцать первое апреля. Прочитать содержание Криденс не мог. Он знал по-французски лишь десяток простых предложений, и одним из них было "я хочу багет". Зато с обложки на него смотрел, медленно моргая разноцветными глазами, человек, которого все называли Геллертом Гриндевальдом. Криденс рассматривал его мучительно долго, словно черты незнакомого лица могли подсказать ему ответ на какой-то давно терзающий его вопрос. Как этот человек мог сделать с ним такое? Он хотел, чтобы Гриндевальда казнили, или чтобы он умер в тюрьме от какой-нибудь неизлечимой болезни - растерянный, одинокий и грустный. Тогда бы ненасытное чудовище, взывающее к Криденсу из глубин души, наконец замолчало. Но трижды проклятая Серафина Пиквери не смогла обеспечить ему даже такую мелочь. По-видимому, отдавать приказы на уничтожение напуганного, в голос рыдающего на железных путях мальчика у неё получалось намного лучше.
[indent]Они упустили Гриндевальда, и теперь тот мог быть где угодно. Криденс не собирался обыскивать каждый парижский чердак ради того, чтобы доделать работу аврората. Будни в цирке оказались совсем не такими страшными, как расписывала ему когда-то мама, а отсутствие молитв и телесных наказаний не ниспровергло его в пучины ада. Надежда, что всё когда-нибудь наладится, ещё теплилась в нём тусклым огоньком. Криденс подбрасывал в него дровишки, мечтая о том, как накопит денег и сбежит от мистера Скендера и его фриков вместе с... да хотя бы вместе с "Девочкой-Змеёй". Он был ещё совсем молод, и желание жить дальше не угасало в нём даже в минуты самой невыносимой боли.
[indent]Возможно, всё сложилось бы гораздо лучше, закончись его история на этой ноте. Но не прошло и пары дней, как во время очередной цирковой ярмарки Криденсу оказалось суждено вновь услышать это странное имя - "Гриндевальд". Он услышал его абсолютно случайно, помогая девушкам оформлять палатки с угощением перед главным куполом, и больше не мог заставить себя не слушать. Имя подействовало на него, словно какие-то чары: каждая клеточка его тела напряглась в ожидании продолжения, каждый нерв закипел, каждое чувство обострилось. Борис, уединившийся с некоторыми другими артистами в тени шатра, ввинтил имя мага в дружеский разговор. В последнюю неделю все только и делали, что мусолили тему его побега да обмывали косточки аврорату, однако этот разговор был иным. Тьма, засевшая в Криденсе, поняла это сразу. Поняла и потянулась навстречу.
[indent]Борис утверждал, что Геллерт Гриндевальд засел в Париже. У него были свои источники. Когда этими загадочными источниками заинтересовался Криденс, гипнотизёр ответил ему лишь снисходительной усмешкой. Он ничего не знал ни о его прошлом, ни о злополучной истории с "мистером Грейвсом", и расценил вопрос, как проявление детского любопытства.
[indent] - Шёл бы ты заниматься своими делами, парень, - отмахнулся Борис. Лицо Криденса, покраснев, приняло раздосадованное выражение. Заметив это, Борис приобнял его за плечи и одарил обворожительной улыбкой. - Сам понимаешь, с возрастом память становится ни к дракклу. Может быть, горсточка галлеонов бы слегка освежила её, а? - спросил он, пощёлкав пальцами под одобрительный хохоток двух своих друзей. Из отсутствия каких-либо денег у Криденса никогда не делали великой тайны. Унизительная шутка была лишь способом отвязаться от него. - Ну, иди гуляй. Где твоя подружка? Вы уже закончили с пикси?
[indent]Криденс передёрнул плечами, стряхивая чужую руку.
[indent] - Если вы мне скажете, - начал он с непонятно откуда взявшейся смелостью, - то я не расскажу мистеру Скендеру, куда девается половина выручки с сеансов гипноза.
[indent]Борис с изумлением поднял густую бровь. Криденс затаил дыхание. Полгода вдали от Нью-Йорка, и он шантажирует людей ради собственной выгоды. Он же совсем не такой. Не хотел быть таким. Не хотел никому угрожать, и убивать никого тоже не хотел. По крайней мере, раньше. Ну почему всему миру никогда не было дела до его желаний?
[indent] - Я хочу узнать о Гриндевальде, - твёрдо настоял он.
[indent]Какое необычное, какое ненормальное имя, и как странно оно ощущалось на языке. Криденсу захотелось сунуть открытый рот под сильную струю воды, стоять так, пока спасительная вода не очистит его внутренности, не вымоет из него все воспоминания об этом ужасном человеке. Разговор не продлился долго. Воспринял ли Борис всерьёз его угрозу о доносе мистеру Скендеру, принял его за новоявленного фанатика Гриндевальда, или же решающим аргументом в пользу Криденса явилось что-то третье - в конечном счёте, для самого Криденса это не имело значения. Главным было то, что теперь у Криденса была информация, которой он мог распорядиться по своему усмотрению. Непривычное, но великолепное чувство власти ненадолго вскружило ему голову. То, что происходило сейчас, не было похоже на череду декабрьских убийств в Нью-Йорке. Это должно было стать тихим, спланированным преступлением, и отвращение перед самим собой и тем, во что он превратился, почти полностью заглушалось наслаждением, которое Криденс надеялся ощутить, претворив в жизнь скопленную месть. Маленький и несчастный Криденс, когда-то раздававший листовки у вентиляционных решёток, наверняка бы расплакался, узнав, кем он стал. Бедненький, как страшно ему бы было. Но того Криденса больше не было, а бессердечное чудовище, которым он стал, больше не волновалось о посмертном наказании. Вина за "смерть" полного милых мечтаний мальчика из неблагополучной семьи лежала на плечах Гриндевальда, и Криденс лишь считал необходимым расплатиться по счетам.
[indent]Криденс убьёт его, и они станут квиты. Когда-нибудь магическое сообщество ещё скажет ему за это "спасибо".
[indent]Не сказав никому ни слова, он ускользнул из цирка следующей ночью. "Источники" Бориса, на которые он ссылался с таким уважением, могли оказаться лишь лживыми сплетнями и слухами. Но если нет, медлить было нельзя. Ступив во слабо освещённые фонарями переулки, Криденс слился с их знакомой ему тенью. "Сделай это, - нашёптывал ему внутренний, не принадлежащий ему голос, и Криденс больше не пытался контролировать его. - Сделай это, и ты навсегда будешь свободен. Никто не сможет тебя удержать, никто, никто". Облегчение, которое он всегда испытывал в такие моменты, не было сравнимо ни с чем. Он больше не был человеком, и глупые люди с их не менее глупыми законами становились неважны. Какой бог сможет распорядиться душой монстра, способного лишь разрушать и высасывать соки из всего живого? Его естество металось в ярости, кипело, сгорая в жажде дотянуться своими чёрными щупальцами до человека, когда-то давшего и разом отнявшего у Криденса всё, о чём он грезил. Он бы хотел, чтобы его "первый волшебник" почувствовал те же боль и агонию, что испытал на своей шкуре Криденс. Хотел бы наблюдать за изменениями в его лице, когда Криденс - то, что когда-то было им - будет по кусочкам отбирать у него всё, что он так любит. Жаль, что Гриндевальд оказался не способен на любовь к кому-то, кроме себя самого. Впрочем, для Криденса не было проблемой забрать его жизнь.
[indent]Проникнуть в его тело, словно в кирпичную стену, которая так легко рассыпалась и трескалась от прикосновений обскура. Криденс не знал, что рассчитывал найти в его грудной клетке, что, как ему казалось, должно было бы биться на месте сердца. Какую-то непонятную тьму, какой-то сложный механизм, сумевший провернуть над Криденсом все те вызывающие страх, злость и трепет вещи, о которых он не мог и никогда не сможет вспоминать спокойно. Ему никогда не отмыться от этого. Вся его будущая жизнь будет нести на себе грязный отпечаток того, что случилось с ним в юности. Каждый его новый поцелуй будет омрачён воспоминаниями о других губах, когда-то вложивших в его разум обещания, которые никто не собирался исполнять. Однажды ему пришлось привыкать к этому новому ощущению на своих губах, узнавших, что такое поцелуй, но не рассчитывавших вновь разделить его с кем-нибудь. Одноразовая акция, сделавшая его ещё удобнее, ещё более преданным. Такая же ложь, как и все слова Грейвса-Гриндевальда, все его прикосновения, все его подарки. Криденс сохранил один из них и дрожал в ожидании секунды, когда сможет швырнуть треугольную подвеску на безобразно распростёртое тело мужчины.
[indent]Обскур проник в дверную щель парижской квартирки чёрным дымом, сопроводив своё появление мерзким треском дубовой двери. Место, где предполагалось быть шее, слегка обожгло. Криденс принял человеческую форму и, раздражённо схватившись за треугольник, резким движением сорвал с себя украшение. Квартира была пуста. Даже не особо обжита. Не прячась, Криденс обошёл одинокие тёмные комнаты. Никого. Ничего. Криденс даже не был уверен, что квартира под крышей одного из типичных домишек Парижа в действительности принадлежала Гриндевальду - никаких вещей, указывающих на личность хозяина, он в ней не нашёл. Или не обратил на них внимания. В конце концов, он ведь никогда не знал Гриндевальда - лишь его очередную театральную роль, как будто специально выбранную в насмешку над Криденсом. Пройдя в гостиную, он смахнул с книг налетевшую за день пыль, бегло полистал их, пощупал, вытащил из ящиков какие-то письма, но, как и ожидалось, не обнаружил в них ни единого знакомого имени. Зато обнаружил знакомый символ.
[indent]Круг и линия, заключённые в треугольник и завершающие собой одну из записей. Из груди Криденса вырвался болезненный звук на грани рыка и отчаяния. Сильнее сжав подвеску в руках, он, вдруг перестав испытывать к ней какие-либо чувства, кроме ненависти, в бешенстве отшвырнул её куда-то на пол. Этого было недостаточно. В каком-то истерическом приступе Криденс свалил со стола книги с бумажной шушерой, смахнул, не жалея, похожие на приборы алхимиков склянки; те, встретившись с полом, разбились на множество мелких осколков. Он опрокинул стул, закричал и, трансформировавшись в обскури, заметался по комнате загнанным животным: вылетели наружу оконные стёкла, обрушилась одна из несущих стен, закружились в разрушительном вихре жалкие обломки. Криденс не думал о том, как много внимания привлечёт своей выходкой. Он думал лишь о своём непреодолимом желании разломать всё, что когда-либо принадлежало Гриндевальду, оставить изуродованной каждую вещь, что когда-то была в его власти, и старался не думать о том, что и сам когда-то входил в список этих "вещей". Сжатые чёрными руками лампочки накалились и лопнули, посыпавшись вниз, словно песок. Чувствуя приток силы, Криденс рванулся наверх, надеясь, что чёртова крыша, упав, похоронит это место, словно в могильном склепе. Раздался негромкий, ни на что особенно не похожий хлопок, и то, что ещё недавно было обыкновенной квартиркой, обратилось грудой камней, раздавленной мебели и валяющихся везде, куда ни глянь, стёкол. Кто-то проснулся, кто-то показывал пальцем, кто-то кричал. Криденс не мог даже разобрать слов: кричали будто бы из другого мира, из мира людей, к которому он больше не принадлежал. Повиснув в воздухе сгустком энергии, он мог лишь неотрывно смотреть на результат своих трудов. Как жалко. Как ничтожно. Как мало. Словно в отсутствие удачливых хозяев взорвался газ. Пока ещё Криденс не чувствовал ничего, кроме неудовлетворённости, мешающей ему здраво мыслить и оценивать ситуацию.
[indent]В домах в округе загорелся свет, и выглянули люди из окон. Испугавшись, Криденс спохватился и, не разбирая дороги, метнулся вглубь запутанных парижских улиц. Когда улеглась пыль распотрошённой квартиры, единственного человека, переступившего её порог, уже не было рядом.

Отредактировано Credence Barebone (2018-07-30 16:41:42)

+1

3

[indent]Когда ты выбираешься из тюрьмы, да ещё и совершенно незаконно и совершенно необычным способом, то первое время вовсе не думаешь о мести и, собственно, последствиях своего в ней заключения. Вернее, думать-то думаешь, но вообще-то в первую очередь радуешься свободе, праведному торжеству и всему такому-прочему, простому, знаете ли, бытовому. Вот Гриндевальд это на себе испытал. Его теперь, если уж на то пошло, можно поздравить с первым сроком; "беглый преступник" - так себе звание для того, кто намеревался вернуть величие волшебникам и во имя всеобщего блага перекроить ход истории, но в том и своя ирония, не так ли?

[indent]Кончено же, первым делом себялюбивый и не лишенный (обоснованного) нарциссизма мужчина привёл в порядок себя, как и взял несколько дней на то, чтобы вникнуть в ситуацию. Шанс того, что за полгода хоть что-то в мире изменилось в его пользу, конечно, был невелик, но проштудировать новости и старые связи - это пункт обязательный. Как и навестить тройку ближайших соратников. Как и элементарно привести себя в порядок: заключение не способствовало поддержанию должного внешнего вида, что совершенно очевидно.

[indent]А затем его вдруг пробрало видение.

[indent]Геллерт до того момента не задавался вопросами о том, пришёл ли в себя Грейвс, насколько быстро сместят Президента и как поживал дракклов Скамандер, хоть и неоднократно рассуждал об этом во время заключения. Вся та история выбила его из колеи, плюнула в самооценку, пускай она и не поблекла, а потому сразу нырять в прошлое волшебник не собирался. Правда не собирался, но специфика прорицания не обошла мага стороной, придя тогда, когда посчитала нужным. Образно выражаясь (или даже буквально), спасибо, что успел хотя бы побриться.

[indent]- Мне нужно найти этого обскура, - взбудоражено, немного ошалело заявил он Винде, когда отошёл от впечатления и зависания на то прорицание раз за разом, что удалось запечатлеть. - Найди его, Винда. Мне он нужен, - мужчина даже не мог присесть, настолько был впечатлен и оживлён внезапной новостью. - Эти драккловы авроры испортили всё, глупцы, но даже дело своё не довели до конца... Это знак. Дважды, Винда, дважды дар показал мне, что этот мальчишка может быть полезен. Крайне полезен. Потому... - маг замер на ней глазами, прищурившись, - потому надо найти его как можно скорее. Он ещё жив. Однако я полагаю, что тот поцелуй смерти от мракоборцев оставил на нём свой след. Это невероятная история, и раз уж он потерял столь значительную часть себя... Обскур продолжает умирать, Винда, и этого не изменить. Если же я смогу обуздать эту силу, то, что от неё пока ещё осталось... о, Мерлин, сколько всего я смогу воплотить благодаря такой силе!

[indent]Сказано - сделано. Отложив всё, что могло иметь значение, Гриндевальд второй раз наступил на одни и те же грабли, только в этот раз предварительно наложив на них чары. Теперь ему известна истина. Теперь он знал, что такое обскурия на самом деле. В теле и вне его. Он знал, кто эта обскурия, и, так или иначе, имел доступ к душе носителя. Конечно, предательство, обманутые надежды и ложь - это не то, что оставляло вместо себя светлые мысли и впечатления, однако даже при таком условии оно лучше, чем ничего. Гриндевальду будет, с чем работать, а уж как выкручивать презрение и обиду по отношению к себе - это уже его заботы, он мастер в подобном. Главное теперь было найти мальчишку и... И не на секунду не упускать, чем тот способен был быть. Тогда, упав на колени под маской Грейвса, Геллерт был не столько напуган, сколько впечатлен. Вдохновлен. Восторжен. Он - фанатик силы. А этот обскур - это её мощный источник. Невероятный, не подчинившийся по какой-то причине законам природы. Геллерт был заваражен, обескуражен и даже растерян увидеть такое. Если бы не те авроры, ох, если бы не те авроры... Всё бы пошло по иному сценарию. Гриндевальд точно знал. Потому что если бы мужчина оказался не прав, то в тот раз обскурия не вымещала злость и страх, но действительно бы стремилась убить. Это значило, что свет имел отвратительное свойство - поселяться даже в глубине тьмы, задерживаясь там и не выводясь простой болью. Гриндевальд знал это свойство, и оно же являлось одним из любимейших его механизмов воздействия. Просто на сей раз магу нужно быть готовым. На сей раз он знал, с чем имел дело. На сей раз всё будет иначе. Этот шанс он не упустит: Мерлин не мог дважды навести его на этот путь задаром. На стороне Геллерта сама магия. Он знал, что делать.

[indent]А потом Мерлин навёл Геллерта в третий раз, когда маг уже было вышел на след обскура, обратившись к своим многочисленным связям по всей Франции. Собственно, одна из причин, по которой он задержался здесь, а не в Германии, где несмотря на статус у него имелось больше поддержки и возможностей.

[indent]Он проводил вечер у Лестрейнджей, обсуждая с ними дела в Министерстве и возможные рычаги провокации изнутри, и изначально ничто не предвещало "беды". Пока за окном словно бы не стало беспокойно, а фамильный эльф не появился в помещении с известиями о том, что ещё не успели напечатать в газетах: взрыв. В голове у мага что-то щёлкнуло и он, растянувшись в никому не понятной улыбке, поспешил удалиться. Не мог сказать, что взыграло в нём больше: раздражение, досада, осуждение, предвкушение или нездоровый восторг. А , может быть, всё вместе. Геллерт знал верняка лишь одно: это Криденс. А если это окажется так, то будет означать, что и в остальном мужчина точно также не ошибся. Ниша для него неизменно найдётся, так и не оказавшись занятым чем бы то и было.

[indent]Прибыв на место, уже окруженное аврорами, ему пришлось в очередной раз прибегнуть к изменению внешнего вида и документам. Светиться лишний раз не хотелось, не нужно оно было.

[indent]- Это... Это мой дом, я снимал здесь жилье... Мерлиново ненастье, пропустите же меня! - мужчина расталкивал всех, играя натурально  и естественно то, что стало бы с любым другим человеком, потерявшим свой временный, но всё же дом. - Это... это какая-то случайность? Нет, не говорите, пока не узнаете... я же вижу, что кто-то злобно посмеялся над моей квартирой. Мерлин правый, Моргана ненасытная, там же были все мои вещи. Всё, что я привёз из Ниццы. Все под пламя саламандры! Это точно конкуренты! - сетовал мужчина во время беседы с аврорами, которые конечно же проверили документы и узнали детали. И, что совсем естественно, ничего не заподозрили: маска Гриндевальда была в крайне степени опечалена, взволнована, много говорила и, собственно, предъявить ему было нечего, потому что обычная жертва случайных обстоятельств. Перед ним даже извинились, обещав помочь в восстановлении.

[indent]Спустя минут двадцать от прибытия несчастного арендатора, авроров удалось отпаривать обратно. Онт наложил чары имитации целостности здания и удалились, оставив пострадавшего любоваться тем, что он ещё недавно якобы арендовал. А ведь такой подарок от одного из воздыхателей Гриндевальда был, такой подарок!.. Мужчина, впрочем, избавился от маски и, огородившись иллюзорным отражением, прошёлся по тому, что осталось от квартиры. И от крыши. И от угловой части здания.

[indent]"Невероятно", - затаив дыхание отметил про себя, разве что никак не меняясь в лице. Кончики его ботинок то и дело утыкались то в один, то в другой обломок, что скрипели и трескались под весом мужчины. Маг же изучал все внимательно, но не оценивая ущерб, нет. Он, сложив руки в карманы своего пальто, оценивал красоту. Это не выглядело как спонтанное разращение, о, нет. Обскур намеренно пришёл сюда. Чтобы разрушить. Чтобы выплеснуть себя. Вычислил, нашёл, дотерпел, разрушил - это походило на нечто контролируемое, а значит, даже если Криденс по-прежнему при смерти, что естественно для обскурии, то находился в состоянии более желанном для Геллерта, чем тот мог предположить прежде. - "Восхитительно", - одними губами прошептал он сам себе, когда рухнула одна из чудом уцелевших стен, от чего маг лишь огородился руками, выставив а автомате простейший щит. Вешние факторы его не интересовали. О, сколько в этом силы. Красота разрушения. Экспрессия, неравнодушие, решительность, возможности - каждый камень был переполнен этим всем, как и тёмной магией, которой буквально пропитался воздух. Она почти родная Геллерту, потому он улавливал её присутствие. Она щекотала нос, вызывая раздражение, приступ обиды за ситуацию в прошлом и собственную глупость, но одновременно с этим мотивируя и будоража больное сознание. - "Мне нужна эта сила".

[indent]Ботинок в очередной раз что-то задел, и теперь Геллерт соизволил опустить взгляд, уставив его в пол. Среди пыли, строительного мусора, обломков и щепок когда-то мебели блеснула цепочка, сдвинутая обувью. Волшебник присел на корточки и поднял её, даже не прибегая к магии. Устроил находку на ладони, провёл большим пальцем. Это ведь тот самый медальон, что был зачарован им в прошлом. Тот самый, что он оставил Криденсу на случай, если тот найдёт обскура. Какая ирония. Какой жест. Найти это сейчас. Найти это сейчас на обломках своего места обитания. Найти это сейчас на обломках своего временного места обитания, как знак и приглашение от того, кого он предал, кто теперь желал смерти, но у кого в душе так и осталось место для самого страшного из когда либо жививших нелюдей в истории.

[indent]- Восхитительно, - утробно промурлыкал он сам себе, растянувшись в очень своеобразной улыбке. Себе, Кридесу, ситуации. Что-то подступило в горлу, а что-то осталось в районе солнечного сплетения. Интерес, восторг, раздражение, злость, самоуверенность, трепет, воодушевление, нетерпение - всё это и даже больше. Теперь волшебник точно знал, что обскур здесь. И он тоже искал своего обидчика. О, Геллерт прекрасно понимал, в каком положении оказался, и даже не отрицал некоторых... опасений. Однако не был бы собой, если бы точно не знал, как именно должна развернуться вся эта ситуация. Ни единого сомнения. Теперь стоило встретиться с Криденсом вновь, дожав те связи (смерть - единственное спасение от болтовни, в самом деле), что и привели обскура сюда: немногим было известно о том, где скрывался Гриндевальд. Круг замкнулся. Вопросов не оставалось.

[indent]Спустя два дня темнейшего волшебника встретил Арканус. Он был готов впустить всех, кто заплатит; удивить, показать чудеса, познакомить с уродами, отвлечь от политики. На самом деле, это место неплохо бы когда-нибудь взорвать, чтобы поднять панику и шум, но пока к его обитателям у Гриндевальда не было никаких вопросов. А потому, во избежании паники, он в который раз облачился уже использованным недавно лицом того самого несчастного арендатора, чью квартиру столь безбожно разрушила случайность. Он как полагается посмотрел шоу, попутно с этим проанализировав зрительный зал, охрану, авроров, местоположение, рассчитав время и взвесив все потенциальные возможности того, что его плану так или иначе помешают. Но, что главное, он увидел того, кого искал. Живым и, что совсем распрекрасно, контролировавшим то, что недавно только и делало, что убивало носителя. Маг уловил это изменение, потому что его собственная тьма точно знала. Новый номер нового "циркача" - необычного мальчика-разрушителя, способного без каких бы то ни было вспомогательных средств буквально разрывать вещи, изничтожая их - это могло впечатлить многих, в то время как Геллерт видел в этом куда больше. О, сколько всего он рассмотрел! Впрочем, стоило обскуру скрыться, как шоу закончилось и для Геллерта. Он тенью выскользнул из зала, покинув купол.

[indent]Оставалось лишь проследить за мальчишкой, что мужчина умел делать великолепно. Снял к дракклам чужое лицо и, незамеченным (зачем мания-невидимка, кроме как показухи ради, в самом деле, когда существовала и иная магия), проследовал за Бэрбоуном. Когда тот скрылся за шатром, никем не окруженный, волшебник спокойно подошёл к нему со спины и взял под руку, не дав толком прийти в себя.

[indent]- Очень показательное приглашение, Криденс, - заговорил он бархатным голосом, но при том на мальчишку не смотрел, как и читалось в нём что-то... холодное. Геллерт усмехался, Геллерт смеялся, Геллерт иронизировал и вкладывал многое, однако не скрывал того, что оставался монстром. Монстра Криденс в нём и желал видеть, потому с этого стартового определения волшебник и решил исходить. Для начала. - Предлагаю перебраться в более подходящее место, - после чего пространство снова исказилось, они затянулись в пустоту.

[indent]Спустя мгновение оба человека появились у парапета на побережье Сены. На улице, вообще-то, шёл пока ещё не сильный дождь, как это часто бывало в Париже в это время, но Геллерт едва ли обратил на это внимание. Отсюда виднелась дорога, бескрайняя набережная, несколько мостов по обе стороны, и даже Эйфелева башня.

[indent]- Ну здравствуй, - он отошёл от мальчишки на несколько шагов с сторону, отпустив руку того и упёршись локтем о парапет. Скрестил ноги, уткнув один ботинок о кладку. Геллерт выглядел расслаблено, и пытался сохранить это состояние, однако не на секунду не забывал, с кем имел дело. На этот раз он подготовился заранее. Не знал, что и насколько контролировал обскур, потому готов был оттолкнуть, исчезнуть или обернуть силу существа против него же самого, как и применить свои козыри, если потребуется. Однако Гриндевальд, в отличие от самого Бэрбоуна, не был настроен на убийство. О пришёл сюда за диалогом.

Отредактировано Gellert Grindelwald (2018-07-30 19:04:45)

+1

4

[indent]Следующие пару дней Криденс провёл, словно на иголках. Его спонтанно принятое решение покончить с Гриндевальдом, разумеется, не осталось незамеченным ни французской прессой, ни авроратом. Колдографии взорванной квартиры, больше напоминавшей теперь средневековые развалины, глядели на Криденса с первой полосы утреннего номера: происшествия подобного рода в Париже были явлением нечастым, а потому издательство не поскупилось живо ухватиться за столь сверхъестественный сюжетец. Как понял Криденс по разговорам труппы, беспокоиться пока было не о чём: в отличие от своего заокеанского коллеги, парижский аврорат до сих пор не сталкивался с буйством обскури и искал виновных в "подстроенном взрыве" среди обыкновенных волшебников. На след мирно выступающего в "Арканусе" мальчика не вышел никто, и никаких бед ночная вспышка гнева ему пока не сулила. Несмотря на то, что за общим завтраком мистер Скендер не единожды посылал Криденсу двусмысленные взгляды, явно подозревая его в чём-то не совсем правомерном, на прямой разговор мужчина его так и не вызвал. Мальчик-разрушитель вот уже несколько месяцев собирал ему добрую треть кассы, и отказываться от столь удачно отрытой на гастролях в Нью-Йорке золотой жилы волшебник не собирался. Уставшие от физических уродств и аномалий, пресытившиеся зрители с радостью развлекались наблюдением за необузданной силой привезённого из-за границы, пока ещё не успевшего наскучить им фрика. Всего-то нужно было разбить обскуром пару-тройку зеркал, разорвать любезно одолженную из зрительного зала шляпку или позволить другим артистам запихнуть себя в клетку, чтобы потом театрально разогнуть прутья и выбраться из неё на свободу под испуганные аплодисменты. Побольше чёрного дыма, красных искр, цветомузыки - и все в восторге. Криденс выступал нечасто, заинтригованные люди ждали и платили, а мистер Скендер, в свою очередь, довольствовался сборами. Ради денег, как выяснилось, можно было закрыть глаза на кое-какие... странности, назовём их так.
[indent]Номер Криденса имел место и в сегодняшней программе: вписанный поближе к концу, специально, чтобы заставить зрителей смирненько досидеть до финала представления. Поначалу крутиться под куполом цирка, подобно дрессированной собачонке, послушно выполняющей отрепетированные трюки под одобрительное улюлюканье хозяев, было унизительно и стыдно, но не настолько, чтобы заставить Криденса сбежать, куда глаза глядят. Идти ему было некуда: разве что на улицу, воровать и побираться. Без знания французского трудности поджидали его даже в работе посыльным, и нечего было даже мечтать о помощи от магического министерства. Если бы его не убили в первую же минуту аудиенции - это было бы уже огромным шагом вперёд, но проверять готовность Франции к переговорам у Криденса не было никакого желания. А потому, скрепя сердце, Криденс был готов отыграть роль льва, что смиренно даёт укротителю засунуть голову в разинутую клыкастую пасть. Вряд ли бы обскуру понадобилось больше нескольких минут, чтобы не оставить под куполом ни единой живой души. Криденс пока не до конца сознавал масштабы собственной силы, однако уже был пленён возможностями, которые открыла ему выпущенная наружу обскурия. Он боялся её до предсмертного ужаса, но больше не плакал каждый раз, как внутренняя тьма одолевала его в неравной борьбе. Криденс вообще больше, в общем-то, не плакал. Когда-нибудь, он верил в это беззаветно, когда-нибудь ему больше не нужно будет подчиняться.
[indent]Он уже убил собственную мать на пути к свободе, и нисколько не раскаивался в содеянном. Ни разу по-настоящему не оплакал ни её, ни сестру. Он бы убил и мадам Пиквери с её безмозглыми аврорами, если бы мог добраться до неё. Убил бы Геллерта Гриндевальда, если бы тому не повезло оказаться в другом месте. Убийства уже стали естественной частью его жизни, и Криденс перестал испытывать пред ними свой очаровательный христианский страх. Какими ужасными должны были стать вещи, чтобы быть способными остановить его теперь?
[indent]Поклонившись, Криденс рассыпался горстью чёрного пепла и исчез со сцены. Его место немедленно занял двухголовый ребёнок, и цирковое выступление продолжилось без сучка без задоринки. Игнорируя попытки вовлечь себя в разговор, Криденс проскользнул сквозь столпившихся за кулисами артистов и устремился к шатру, служащему спальней для него и ещё нескольких волшебников. К счастью, ни один из них ещё не вернулся с представления. В цирке редко удавалось побыть одному, гораздо реже, чем в полупустой салемской церкви, и Криденсу до сих пор трудновато давалось привыкнуть к постоянному нахождению среди людей: его молодая натура требовала уединения, чтобы прийти в себя и поразмыслить надо всем, что случилось за последнюю неделю. Улизнуть до конца выступления было отличным шансом остаться наедине с самим собой. Главное, чтобы никто из труппы не надумал увязаться за ним. Словно подслушав его мысли, кто-то вдруг нагнал его сзади и схватил за руку. Криденс не успел даже возмутиться столь вопиющей наглости, как незнакомец заговорил с ним. Он не узнал его голос, но он узнал интонации, и интонации эти заставили его сердце забиться чаще. Ничего дальше своего имени Криденс не услышал, оглушённый шумом крови в ушах. Этого не может быть. Он ждал этого, он, в той или иной мере, добивался этого, но этого не может быть.
[indent]Мгновение, один-единственный сердечный стук, и мир вокруг него закружился волшебным вихрем, схлопнулся, преобразился и выплюнул Криденса с его спутником на речном побережье. Дождь рухнул ему на макушку, холодные капли неприятно заползли за воротничок. Обскур внутри заволновался, принял боевую стойку, но Криденс, стиснув зубы, приказал себе держаться. Не так быстро, не так скоро. Оглядевшись, он узнал место. Что же, по крайней мере, вернуться в цирк одному не составит труда.
[indent]Ничего не говоря, Криденс перевёл взгляд на мужчину. Геллерт Гриндевальд. Собственной персоной. Должно быть, заплатил за цирковое представление, чтобы выкрасть то, что когда-то по праву принадлежало ему. Так Криденс это видел. Он хотел отойти назад, сделать расстояние между ними двумя настолько далёким, насколько возможно, но вместо этого не сделал ни единого движения. Абсолютно неподвижный, Криденс врос в место у парапета, как деревья врастают в землю, и лишь вздымающаяся в дыхании грудь выдавала в нём в этот момент живого человека. Капли дождя, становясь более крупными, стекали по его лицу, застревали в бровях и ресницах, но Криденс не пытался сморгнуть их. Ему было нужно время. Он хотел рассмотреть каждую морщинку, каждую складку, каждую деталь на этом малокровном лице. Хотел отложить в своей памяти каждую деталь его внешности, прежде чем обезобразит его лицо смертельными трещинами. Форма носа, линия скул, цвет глаз - Криденс хотел запомнить буквально всё, чтобы потом, в моменты, когда боль вновь оглушит его и подтолкнёт к границе сумасшествия, воспроизвести перед глазами лицо человека, превратившего его в то, чем он являлся.
[indent]Криденс смотрел на него без утайки. Без жалости - как смотрят на неодушевлённый предмет, который скоро придётся отдать и с которым нужно было распрощаться раз и навсегда. И всё же на мгновение, на невыносимо мучительное мгновение, что-то в лице Криденса дрогнуло. Едва заметное движение губ, жалкое, отчаянное, как у человека, сражающегося с порывом бросить всё и разрыдаться. Он знал, что встреча с Гриндевальдом причинит ему боль, но не ожидал, что боль эта окажется способна свалить его с ног. Почему ему было так больно? Почему всё было так? Он не заслужил этого. Он никогда не стремился ко злу. Он хотел, чтобы мама любила его, и чтобы прекрасный волшебник мистер Грейвс научил его творить добрые чудеса. Это было несправедливо, это было нечестно, нечестно, нечестно...
[indent] - Вы... - хрипло начал он, тут же оборвавшись на полуслове. Он боялся того, что мог произнести его рот.
[indent]Дрожь, проскочившая в его голос, сделала его похожим на того Криденса, каким он был полгода назад: наивного и очарованного дружбой мальчика, не решающегося задавать самые главные вопросы и вечно торопящегося в церковь, чтобы не расстроить строгую маму. Если бы он только не был так доверчив. Если бы он не отзывался с такой готовностью на каждое прикосновение, на каждое слово, на каждое проявление ласки, тогда у него был бы шанс спастись. Он всё ещё не двигался - двигались только губы на окаменевшем лице. Его глаза, чёрные на фоне заплывшего тучами неба, неотрывно смотрели в какую-то точку на лице Гриндевальда. Толкни Криденса, опрокинь на землю, ударь, но взгляд его не изменит своего направления. Ничего особенного не произошло: не грянул гром, не усилился ветер. Но наваждение прошло, и лицо его вновь приобрело то мрачное, нечитаемое выражение, которое впервые запечатлелось на облике Криденса после того, как вскрылись карты лже-Грейвса. Последствия той боли продолжали проглядывать то в надломе его бровей, то в изгибе губ. Такое не сотрёшь временем. Такое остаётся с тобой навсегда, в горе и в радости, словно шрам на видном месте. Предательство изменило его, и Криденс не был уверен, что существовали вещи, способные вновь сделать его тем, кем он был когда-то.
[indent] - Сделайте хоть шаг в мою сторону, и я убью вас, - сказал Криденс безо всякой эмоции. Обскур материализовался за его спиной чёрным шлейфом и, угрожающе нависнув, раскрошил кладку у ног мужчин. Извилистая трещина, начинающаяся у ботинок Криденса, остановилась у самых мысков Гриндевальда за секунду до того, как объять его тьмой. Откровенное выступление, и выступление куда более показательное, чем детские игры под цирковым куполом. Смотрите, как многое я могу, хотел сказать Криденс, и я научился этому без вас. Потому что вы отказались от меня. - Вы мне отвратительны. Не надейтесь выйти сухим из воды, мистер Гриндевальд. - Имя, как он ни старался, не получилось произнести равнодушно. Криденс взял паузу, пережидая шторм в своём сердце. Ему казалось, что, открой он рот, и оно, чёрное, склизкое, умирающее вытечет из его рта вместе со всей ненавистью, что он лелеял и хранил. Кадык дёрнулся под покрывшейся красными пятнами кожей, и Криденс издал нервный смешок. Нет, это всё не могло происходить с ним на самом деле. - Так вас, кажется, на самом деле зовут? Или и это - тоже очередная ложь?

+1

5

[indent]Нет, нет, нет. Геллерт не приближался, не прикасался и ничего не говорил. Он просто стоял, наблюдал и ждал. Давал возможность Криденсу сказать всё то, что тот желал озвучить. Не вмешивался. Если бы Бэрбоун молчал - что маловероятно, - то молчал бы и мужчина. До тех самых пор, пока мальчишка не раскроется, пока не запустит процесс выражения накопленного. А он запустил бы, Гриндевальд знал это наверняка. Да, этот молодой человек непременно изменился за полгода, чему-то научился (этого и в цирке для общей оценки хватило, но вообще-то маг бы с удовольствием посмотрел бы и на большее), что-то осознал. Однако Геллерт слишком хорошо понимал людей и разбирался в их натуре, в их слабостях и соблазнах, чтобы не понимать: чем бы Криденс не прикрывался, он всё равно оставался собой. С теми же травмами, прошлым и болевыми точками. Время разве что могло сделать их более или менее пригодными для использования, но без должного влияния, без строгой руки, без того, кто бы чётко направлял, оно неспособно было измерить ничего по-настоящему. Тем боле не смогло бы сделать это с обскуром.

[indent]- Я стою на месте, - спокойно отозвался маг, не отрывая взгляда от Бэрбоуна точно также, как и мальчишка. Даже движений никаких особенно не делал, только лишь плечами чуть пожал и руку одну приподнял, что была свободна, мол, пускай видит, в самом деле стоял на смете и приближаться не намеревался. И на этом, пожалуй, пока что слова Геллерта закончились. Пока было время реагировать именно у Креденса, а мужчина должен был делать из его реакции свои выводы, как и решать, как поступать с ними в дальнейшем.

[indent]Вот Бэрбоун решается озвучить свои обиды. То, что тяготило его в первую очередь. Не сразу всё, конечно, но его слов вполне достаточно, чтобы ухватиться за то, о чём шла речь. Особенно с условием того, насколько Геллерт знал мальчишку. И, помимо слов, очень о многом говорило тело юноши. Пожалуй, даже больше слов; куда больше того, чем того хотелось бы Бэрбоуну. Всё: взгляд, вздрагивания, ресницы, мимика, осанка, перепады в голосе, мельчайшие движения - не оставались незамеченным. Геллерт изучал Криденса точно также, как и он его, только с куда более практичными намерениями. Нет, Гриндевальд и Бэрбоун не думали одинакового; один был зациклен на себе, не будучи способным выйти за пределы собственной боли и мирка, а Геллерт, любивший только себя, прекрасно воспринимал окружавший его мир, умея и зная, как стоило строить на него планы. И пускай они оба входили в планы друг-друга, здесь волшебник также заглядывал гораздо, гораздо дальше. Потому никак не мешал и просто ждал.

[indent]Его взгляд с нескрываемым блеском любопытства и учёного бесстрашия проследил за тем, как тёмный сгусток отделился от тела мальчишки, как демонстративно повёл себя. "Я вижу, ты научился многому. Я вижу, на что ты способен. Это великолепно, Криденс", - словно бы хотел услышать Бэрбоун, и если честно, Геллерт в самом деле готов был это сказать. Даже без преувеличения, потому что в его голове - на перспективу - это в самом деле было восхитительно. Но он не сказал этого. Не начал с этого. Криденс занял позицию, в которой маг был монстром и, очевидно, главным виновником всех проблем мальчишки (что, вообще-то, ложь), и коли так, то свои речи, как и перевоспитание, Геллерт начнёт именно с такой подачи. Или нет? Столько соблазнов действовать иначе, если честно. У него всегда так много вариантов, так много вариантов! Но на чём-то остановиться всё равно придётся. Пришлось.

[indent]Взгляд остановился на мысках. Там же, где остановилось и разрушение, и тьма. Гриндевальд с трудом сдержался, чтобы не усмехнуться, чтобы не растянуться в улыбке, чтобы не сломать ту картину, что так старательно выстроил в своей голове Криденс. Впрочем, смешок волшебник всё же издал. Рука, опущенная к земле, чуть изменилась в положении пальцев, и земля с остатками тьмы, что так показательно остановилась, не менее показательно оказалась... словно бы далекой, исказившись в пространстве. На самом деле расстояние между Геллертом и Криденсом не изменилось, но пространственное его восприятие - да. Трансфигурация подобной материи - это новое наполнение для мага, он не владел им в совершенстве. Но, с другой стороны, в тюрьме освоил множество теоретических аспектов, которые теперь не стеснялся проверять на практике. А кое-что уже использовал более чем уверенно. Пойди Криденс дальше, так непременно бы почувствовал толстый и мешающий щит, который бы ему пришлось обволакивать, разрушать или пытаться проникнуть иным способом. В этот раз Геллерт не был неподготовленным мистером Грейвсом. Ничего, однако, кроме просто защитной реакции. Как и, собственно, дальше мальчишка не пошёл. Только и мог увидеть, что это пространственное искривление: вот Геллерт был рядом, вот вроде бы одно движение - и Геллерт труп, а теперь Геллерт словно бы стоит бесконечно далеко, тьма не дотянется, хотя мозг и понимал, и знал, и помнил, что расстояния было всего-то несколько шагов. Смотрите, оказывается, волшебники тоже на что-то способны. А темнейший при этом нисколько не изменился в лице, разве что расслабил пальцы, пока так и не поднимая руку назад. Театр в ответ на театр. "Ты не один умеешь, Криденс. Не увлекайся".

[indent]- Сколько раз я слышал эти слова прежде, - он оторвал взгляд от мальчишки и поднял их к верху, словно бы стремясь уловить падавшие с неба капли, - и каждый раз они значат больше, чем бесцветное равнодушие. Это неплохо, особенно если учитывать, что я уже промок, - о, сколько всего подразумевал под этим Геллерт. Двойное дно с трактовками, где каждая из них окажется верной. Недолгое молчание, он чуть втянул одну губу, через буквально несколько секунд снова расслабив обе губы, едва заметно даже приоткрыв рот. - Геллерт Гриндевальд. Борец за всеобщее благо в собственных глазах и опаснейший из преступников, ныне беглец, в глазах тех, кто не в восторге от идеи всеобщего счастья, - маг говорил неторопливо, со своим странным акцентом, немого немецким, растягивая слова и не отказывая себе в паузах. - Давай прежде определим, Криденс: в чём же я соврал тебе? Кроме того, что я не очень хороший человек, а искал на самом деле не тебя. Тебя, вернее, но... ты уже знаешь, там всё было сложно, - или не знал, если Криденсу ничего не рассказали. А кто бы рассказал, а? На его ведь внешний мир палочки наставил, не так ли? Иронично. А Геллерт мог бы рассказать. Он вернул взгляд на Бэрбоуна. - В чём я оказался не прав, Криденс? - ведь, если исключить чувства Геллерта и его уверенность на почве незнания в том, что обскур - не Криденс, он едва ли соврал. И даже стал единственным, кто вообще подсказал, пускай и непреднамеренно в силу того же незнания, мальчишке, кто он таков и что именно его убивало. В эти мысли, впрочем, Гриндевальд намеревался удариться чуть позже. Пока же пускай Криденс выражает себя. Пускай. Прохладные капли всё равно не давали по-настоящему закипеть, создавая... очень своеобразную площадку для самовыражения и откровений.  О том, что без вмешательства Гриндевальда Криденс был бы уже мёртв, мальчишка узнает чуть позже. Если ему хватит смелости. И не только об этом.

Отредактировано Gellert Grindelwald (2018-07-30 23:22:50)

+1

6

[indent]Спокойный тон Гриндевальда, демонстрирующий его безоружность и, в общем-то, мирные намерения, помог Криденсу слегка расслабиться. Явно переоценивающий мощь и уникальность обскура, он всё ещё пребывал в ошибочной иллюзии собственной непобедимости: на сей раз перевес, как Криденс был уверен, был на его стороне, и никакая, даже самая искусная беспалочковая магия не была ровней его силе. Хотелось продемонстрировать её во всей красе, но торопиться было бы крайне необдуманно. Ещё слишком много не сделано, слишком много не обговорено, не услышано. Спустя полгода недосказанности и метаний, спустя дни и ночи, проведённые в тщетных попытках ответить на вопрос "почему", Геллерт Гриндевальд, его несравненный "мистер Грейвс", наконец-то был в его распоряжении. Разбрасываться таким не следовало, и Криденс уже был немного рад тому, что его намерение покончить с волшебником ещё два дня назад провалилось. Что было лучше: отомстить или получить давно заслуженные объяснения?
[indent]До известной степени Криденсу хотелось, не медля больше ни мгновения, вывалить перед ним всю свою изувеченную душу: взахлёб рассказать ему обо всей боли, что ему довелось пережить по милости волшебника, открыть ему все свои переживания, все обиды, всю исступлённую ненависть, в которой он существовал и которая превратила его жизнь в подобие ада на земле. "Ты расстроен, - говорил когда-то "мистер Грейвс", и этого оказывалось достаточно, чтобы Криденс обнажал перед ним все свои тревоги. Такой открытый, такой читаемый. У него никогда не было секретов от "мистера Грейвса", кроме, может быть, парочки. Друзья ведь должны быть предельно честны друг с другом, не так ли? - Кто-то сказал тебе что-то обидное. Поделись со мной". И Криденс делился - всегда. Проще всего было выплакать перед Гриндевальдом всё, что так терзало его долгие месяцы порознь, расставить точки вместо запятых, облегчить душу и обрести покой. Но эта протоптанная дорожка теперь была загорожена для Криденса. К ней у него больше не было доступа. Он должен был сохранять хладнокровие, если хотел, чтобы Гриндевальд принимал всерьёз и его, и его угрозы. Никто не станет слушать мальчика, всё время распускающего нюни. Зато выслушать боль безжалостного чудовища все вдруг оказались согласны.
[indent]Гриндевальд, правда, отнюдь не испугался его представления. Он выглядел безмятежным, будто вся эта свистопляска вокруг его имени, его побега и преступлений была волшебнику глубоко безразлична. Криденс напрягся, расслышав его тихий смешок, и опасливо отступил на полшага назад. Пальцы Гриндевальда лишь очертили неуловимое движение в воздухе, и Криденс, сморгнувший наконец дождевые капли с глаз, признал это ложной тревогой. Паранойя никогда не бывает излишней, когда однажды тебя уже возжелал уничтожить целый аврорат, вы ведь понимаете. На первый взгляд, ничего не изменилось - только сам Гриндевальд стал казаться каким-то... недосягаемым. Криденс знал, что тот совсем рядом, помнил, как отходил от него лишь на несколько человеческих шагов, и всё же теперь сомневался в своей способности дотянуться до волшебника. Дьявольские фокусы. Не то чтобы желая нанести вред, так, скорее из интереса, Криденс попробовал заключить его руки в обскурьи щупальца, однако что-то, похожее на преграду из толстого стекла, остановило его. Остановило обскура.
[indent]Волнующее ощущение власти, которым Криденс так сладостно упивался совсем недавно, пропало, оставив после себя неприятную, требующую заполнения пустоту. В раздражении обскур ударился о щит, беспомощно, словно застрявшая в комнате муха, но все попытки его пробиться вовнутрь не принесли никакого успеха. Он хотел прорваться сквозь него и заключить Гриндевальда в свои смертельные объятия, напомнить ему, кому из них принадлежала сила редчайшей из магических тварей, способных по щелчку пальцев сровнять целый квартал с землёй. Никогда в своей жизни он не хотел этого настолько страстно. Это вызвало новый прилив неконтролируемой злости: Криденс зажмурился, сгоняя с ресниц последние капли, и в следующее мгновение смотрел на мир невидящим взором белёсых зрачков. Один глаз у Гриндевальда тоже был белым. Ужасный, ненормальный, нечеловеческий глаз. Криденс не знал, что у людей бывают такие. Он не мог смотреть в него прямо: каждый раз при взгляде его охватывало дурное, леденящее чувство, будто глаз этот способен был проникнуть в его черепную коробку и прочитать каждую надёжно запрятанную мысль. Теперь у Криденса было много тайн, не предназначенных для Гриндевальда. Может быть, перед его смертью Криденс откроет ему какие-нибудь из них, а, может быть, нет - он пока не решил. У него было достаточно времени на раздумья. У него было всё время мира. Криденс никуда не спешил. Некому больше было наказывать его за опоздания, некому было поднять на него руку за позднее возвращение домой. Мальчик, вынужденный бегом нестись со своих тайных встреч с "мистером Грейвсом" остался в прошлом, там же, где покоилась ныне его мёртвая мать. Впервые осознание свалилось на него спустя неделю парижской жизни, когда, заблудившись, он ступил в цирковой шатёр лишь в первом часу ночи. Никто не сказал ему и слова, всем было всё равно. Безнаказанность, вот чем это было. Он мог убить Гриндевальда - не прямо сейчас, так тогда, когда ему надоест прятаться под своим щитом, - и ни господь бог, ни аврорат не были способны покарать его за это. Все самые плохие вещи, которые могли случиться с Криденсом, уже случились. Что такое могло ждать его по другую сторону смерти, чего бы он не смог снести?
[indent]Не переставая следить за волшебником, Криденс нехотя выслушал его, не перебивая. У мужчины оказался приятный, бархатистый голос - почти такой же, какой он успел себе навоображать за месяцы в одиночестве. Но у этого голоса пока ещё не было над ним власти. Не этот голос когда-то успокаивал его после маминых побоев, не этот голос направлял его в минуты растерянности, не этот голос восхвалял его и вымаливал такое необходимое прощение. Криденс часто вспоминал тот момент, когда волшебник пал пред ним на колени в подземке - когда-то казалось немыслимым увидеть "мистера Грейвса" в позе, подобной этой, и его просительное "пожалуйста" поджигало, точно спичка, каждую нервную клеточку в теле Криденса. Он хотел бы, чтобы всё повторилось. Чтобы на этот раз Гриндевальд, а не его маска, стоял перед ним на коленях и молил его не только о прощении, но и о пощаде, которую Криденс не собирался ему даровать. Раньше Криденс часто молил бога и знал, как бесполезны слезливые увещевания. Его молитвы, в конце концов, не возымели никакого эффекта. Может быть, бог тоже наслаждался, наблюдая, на какие унижения готовы пойти люди, чтобы быть услышанными.
[indent] - Вы ничего не знаете о счастье, - огрызнулся Криденс. - Ничего.
[indent]Он буквально почувствовал болезненный спазм в своём горле, на несколько секунд перекрывший доступ кислорода в его лёгкие. То, с какой простотой отзывался Гриндевальд о событиях прошлого, заставляло внутренности Криденса вскипать от негодования. Наверное, с позиции волшебника всё и впрямь было настолько просто. Криденс был таким удобным, таким послушным, готовым отдать "мистеру Грейвсу" не только всё своё свободное время, но и руку на отсечение, что грех было не воспользоваться подвернувшимся шансом. Подробностей декабрьского инцидента Криденс не знал до сих пор. Ему было известно, что каким-то образом злой волшебник заполучил личину Персиваля Грейвса, известно, что его главной целью был поиск ребёнка-обскура, но как, зачем и для чего он планировал его использовать, оставалось для Криденса неразрешённой загадкой. Вряд ли он желал помочь. Криденс больше не клюнет на эту удочку столь легко. Да и политическая игра, которую вело правительство в конфронтации с Гриндевальдом и его сообщниками, интересовала Криденса постольку поскольку. Наиболее глубокие раны ему нанесло не противостояние, в которое его втянули против воли. Наибольшую боль ему причинили вещи куда более примитивные и низменные в своей сути.
[indent] - Вы притворялись моим другом, - выдавил из себя Криденс, и капли дождя, стекая, скользнули внутрь его приоткрывшихся губ. Вместе с этой первой фразой провернулся внутри него какой-то рычажок: словно краник в ванне, пускающий горячую воду. Он говорил, выплёвывая в Гриндевальда ошмётки своей уродливой ненависти, и боролся с навязчивым желанием ощупать взмокшую шею. Та казалась непривычно голой без подвески на шее, и если Гриндевальд и не обнаружил его маленькое "пригласительное письмо" в разрушенной квартире, то этот обличающий жест непременно выдаст Криденса с головой. Криденс не планировал доставлять ему такое удовольствие. Хватало того, что он не выкинул эту чёртову треугольную подвеску в открытое море. - Притворялись, что вам не всё равно, что я вам небезразличен. Сделали всё, - он приостановился, выделяя голосом это слово, - для того, чтобы я ждал ваших появлений, как верная собака. Так вы это задумали. Скармливали мне сказки о дружбе, чтобы я искал быстрее и ни на что не отвлекался. Даже... - Криденс скривился и замолчал, будто прерванный внезапной пощёчиной. Всосав внутрь губы, он слегка покусал их, будто отгоняя какой-то образ из прошлого, и, продолжив, уже не пытался вернуться к незавершённой мысли: - Вы никогда не собирались забирать меня от мамы. И учить магии - тоже. Грош цена вашим обещаниям, теперь-то я знаю. Вот только в одном вы просчитались, - Криденс вдохнул влажный воздух полной грудью, сдерживаясь, чтобы не броситься на невидимый барьер вокруг Гриндевальда и не биться о него до первой смерти. Отчасти ему уже было всё равно, кто из них сломается первым. Картины декабря стояли перед его глазами так же ясно, как омытая дождём Сена парами футами левее. Убийство матери и сестры, бегство в метро и рыдания в туннеле сейчас казались даже более реальными, чем окружающий Криденса мир. - Отвернулись от меня слишком рано, сочли, что я больше не смогу быть вам полезен. Наверняка вы об этом очень сожалели, -  уголки его губ дёрнулись, руша маску отстранённости, и упавший до хриплого голоса шёпот гораздо сильнее походил на зарождающуюся истерику. Он попытался сократить расстояние между ними, пошёл, чуть шатнувшись, вперёд, но, вопреки элементарным законам логики, Гриндевальд не стал казаться ближе. В молочных глазах Криденса мелькнуло что-то, отдалённо похожее на безумие, и по каменной кладке набережной вновь пробежалась угрожающая дрожь. - Вы знаете, я был готов глотать пыль у ваших ног до тех пор, пока вы были добры ко мне. Отдал бы вам всё, о чём вы попросили. Вы понятия не имеете, как сильно я доверял вам, мистер... мистер Гриндевальд.
[indent]Чернильная тьма взревела над головой Криденса раненым зверем, и он, растворившись в сыром воздухе, слепо устремился в сторону. Гриндевальда ему было не достать, и Криденс выпускал свою ярость на всём, что было беззащитно перед ним: расширил прорезавшую набережную трещину, закрутился, изнемогая от невозможности дотянуться до главного объекта своих желаний, а затем водопадом обрушился на невысокий парапет. Часть его, рассыпавшись на отдельные составляющие, камнями рухнула в загрязнённую Сену. Оглушительный всплеск, ворвавшийся в однотипный шум дождя, остудил его пыл. Аморфная чёрная субстанция собралась в фигуру человека ровно на том же месте, на котором стояла около минуты назад. Нечёткие очертания Криденс размывались за стеной дождя, словно были сотканы из тумана.
[indent] - Я думал, что нравлюсь вам, - прорычал он. Обскур пытался прорваться сквозь защиту и раз за разом терпел неудачу. - Что вы не такой, как мама, что вы не оставите меня. Лучше скажите мне, мистер Гриндевальд: хоть что-то из того, о чём вы говорили, было правдой?

+1

7

[indent] Что угодно, но не равнодушие. Криденс, показывающий себя как взрослый, самостоятельный, независимый, оставался всё тем же мальчишкой. Он хотел реакции, хотел понимания, хотел признания, хотел эмоций. Да, в их жестоком, жестком проявлении, с озлобленностью, обидой и непониманием того, почему так получилось. Справедливости ради стоило сказать, что Бэрбоуна не в чем было винить. Да, он не относился к умным и особо одарённым, но в условиях, в которых вырос и с какими сталкивался, почти каждый, или по крайней мере многие, стали бы и поступили так же, как это теперь делал мальчишка. Геллерта сколько угодно можно называть фанатиком, напоминать о его цинизме и пагубном влиянии на других, но видит Мерлин, исходило оно всё от разума и умения как наблюдать, так и эмпатировать. А причины да способы, в итоге, значения не имели. В который раз: Гриндевальд понимал.

[indent] Обскурия металась. Обскурия билась. Вот, смотрите, как сила становится бессильной. Магия сталкивалась с магией. Можно сломать щит, но тогда Геллерт исчезнет. Можно попытаться словить его, но тогда он ответит. Там, где есть настоящая магия, и там, где есть лишь её остаточная сила разрушения - там всегда побеждает полноценная магия, если в самом деле являлась таковой. Однако, само по себе разрушение - прекрасно; и омерзительная причина, по которой появился обскур, тоже по-своему прекрасная, завораживающая, необыкновенная. Чистая, порождённая из сомнений, боли и отрицания, а с каким потенциалом, с какой заточкой на самоуничтожение! И теперь разносившая кругом всё, до чего, в отличие от Геллерта, могла дотянуться. Столько в этом было раздражения, боли, горечи, столько обиды и отчаяния. Наверное, любому другому было бы жалко. Любому другому. Но не Гриндевальду. Он понимал Криденса, но не испытывал ни малейшего угрызения совести. Необходимая жертва во имя общего блага, а его появление на свет - это результат тех ошибок, на которых не первый век стоял весь мир. Хорошо бы это и мальчишке понять, но пока Гриндевальд о подобном не думал. Пока он лишь наблюдал, неизменно стоя на своём месте, отслеживая глазами передвижении обскура и возникавшие после того разрушения. Разве что положение своё сменил: собрал руки за спиной, убрав их с парапета, не мешая таким образом Криденсу, и ноги также обе просто устроил на земле, прочно чувствуя под ногами твердую почву. Пускай ребёнок буйствует. Магглы отстроят заново, если захотят, на них Геллерту плевать. Да, красивая опрятная улочка набережной в момент стала послевоенной Германией, и что с того? Здесь решалась судьба как минимум какого-то процента человечества.

[indent] "Прекрасно представляю, насколько", - с неприятной горечью процедил сам себе мужчина, вздохнув. В который раз он станет обвинять себя за то, что поторопился, за то что успех тогда уже успел навесить пелену на глаза; если бы Геллерт не сказал ту одну-единственную фразу, то всё могло бы пойти иначе. Или... или правда снова бы ускользнула. В любом случае, Криденс сейчас прав: такая безоговорочная вера мужчине теперь бы не помешала. Но теперь её не было, лишь остатки, которые ещё стоило переработать и склеить в нечто... перспективное. А что они были, осколки эти - это подтверждало каждое действие, каждое слово мальчишки.

[indent]И тем не менее, волшебник пока так ничего и не сказал. Не похоже было, чтобы, пока мальчишка не выразит себя, ему действительно нужны будут слова. Да и... зачем оправдываться в том, что было правдой? Пускай и немого отличной с градуса Гриндевальда. Наступать на грабли полемики, стоя под дождём в компании обскура, который не против вытрясти из него душу - так себе затея, откровенно говоря.

[indent] - Обскурия убивает своего носителя. И тогда, и сейчас, - после долгого молчания и прямого взгляда возобновил свою речь волшебник. Он говорил отстранённо, неторопливо и очень чётко, не уводя взгляда от Бэрбруна, - ты умираешь, Криденс, - брови чуть приподнялись, а подбородок едва вздернулся, а после взгляд разноцветных глаз слегла прищурился. Убрал руки из-за спины, поведя ими, а после спрятал в карманы шикарного, странноватого на покрой пальто. - И ни моё, ни чьё бы то ни было ещё убийство этого не исправит, - в этом было столько уверенности, жестокости, непоколебимой истины; это так обходило всякую детскую, эмоциональную, чувственную составляющую, что Геллерт, казалось, сразу перешёл к главному. Тому, что можно было оставить напоследок, использовать в качестве решающего аргумента. Мужчина, однако же, решил вылить этот ковш ледяной воды прямо сейчас. Если мальчишка сможет взять себя в руки и послушать разумом, а не зажатой, раскопанной, перетёртой и раненой душой, то Геллерт сможет рассказать ему много интересного. Как и показать, насколько мало лжи он озвучил за всё то время на фоне истины. Зачем переливать воду боли и ходить вокруг да около, если всё сводилось в одному простому, неизбежному для каждого состоянию - Смерти. Что-то подсказывало магу, что раз мальчишка выжил, раз пытался держаться за жизнь, раз искал себе место, раз пытался понять и освоить себя - это значило, что о вовсе не стремился расстаться с тем, что не смогли забрать у него ни авроры, ни, пока ещё, поселившаяся внутри магическая тварь. О, разве не разумно было бы Геллерту из всей возможной правды и лжи упомянуть именно это? Он, как там: нынче монстр, циник, манипулятор и не очень хороший человек. Надо соответствовать.

[indent] Геллерт снова замолчал, всё также держа подбородок чуть приподнятым. Внутри карманов, конечно, постукивал пальцами по ткани, то ли что-то отсчитывая, то ли выражая так собственные нервы - да, Геллерт нервничал, - однако оно в любом случае терялось на звуками дождя, бившего изо всех сил о водную поверхность, каменную кладку, свежие развалины и двух людей, неизменно остававшихся там же, где и были несколькими минутами ранее.

+1

8

[indent]Криденс умирал. Все люди, так или иначе, умирали, однако Криденс находился от смерти в опасной близости с того самого дня, как его, ещё совсем крошечного, отлучили от матери. Он умирал и делал это постоянно, быстро, неизбежно. Мысль об этом не стала для него новой. Как туберкулёзный больной, в какой-то момент перестающий бояться кровавых ошмётков на белой керамике раковины, Криденс научился сосуществовать с тем паразитом, что день изо дня сжирал в нём не только подавленную магию, но и жизненные силы. Он был неизлечим и, как всякий неизлечимый, всем сердцем верил в выздоровление. Однажды Криденс уже вернулся с того света, а потому был готов вновь и вновь вырывать, выгрызать, выцарапывать ногтями дорогу обратно; был готов жить назло приёмной матери, назло воспользовавшемуся им волшебнику и всему магическому миру, что счёл его не большим, чем угрозой, к которой необходимо было принять радикальные меры. Криденс хотел жить вопреки всему и вся, что когда-либо причиняло ему боль. Мысли о том, чтобы расстаться с жизнью, не посещали его даже в салемской церкви: с раннего детства он знал, что самоубийство - один из тяжелейших грехов, грех убийства и отчаяния, который никто не сможет отмолить. А ещё знал, что строгий, но милосердный бог не посылает людям испытаний, которые они не способны вынести - достаточно быть терпеливым, послушным и скромным, и тогда райские наслаждения сполна окупят мирские страдания. Теперь вера Криденса в бога уже не была столь чиста и безоговорочна, однако его убеждения, его почти что мазохистское рвение к проклинаемой многими жизни по-прежнему находили место в его душе. Удивительно, как самые слабые и сломленные создания сражаются за жизнь до последней капли крови.
[indent]Именно поэтому слова Гриндевальда ранили его так резко и сильно, как ранит отрезвляющая пощёчина. Обскурия клубилась вокруг его тела, словно плотный рой насекомых, вот-вот готовый наброситься на аппетитные ростки пшеницы. Болезнь Криденса уже достигла терминальной стадии. Молить о помощи было поздно. И некого. Он умирал. И это ничего не меняло. Он не собирался прятаться и тихо ждать своей кончины, словно больная шавка, залегающая под куст, чтобы подохнуть в одиночестве. Даже если ему суждено было отправиться на тот свет в течение этого чёртова года, Криденс хотел забрать Гриндевальда с собой - туда, откуда тот уже не сможет сбежать; в тьму, из которой не выбираются даже такие, как он. Он хотел, чтобы другая тьма, та, из которой состоял он сам, заполнила Гриндевальда изнутри, просочилась в каждую его клеточку через рот, нос, через уши и поры. Чтобы обскур выжрал всю магию без остатка, оставил волшебника опустошённым и обманутым, таким, каким почувствовал себя когда-то и продолжал чувствовать Криденс. Гриндевальд мог говорить и предлагать ему всё, что угодно, но ничто из этого, в конце концов, не имело никакого значения, потому что не существовало ничего, чего Криденс не смог бы забрать у него силой.
[indent]Если бы только не этот щит!
[indent] - Я убью вас, - глухо заговорил он в искажённое магией пространство между ними, - не для того, чтобы что-то изменить. Я убью вас, потому что хочу этого, мистер Гриндевальд.
[indent]Чёрный дым наполнял собой воздух вокруг волшебника, обволакивал его защиту медленно и тщательно, надеясь отыскать в ней какое-нибудь слабое место, разломить её и добраться до мужчины. Чтобы затем отыскать слабые места в нём самом. Так, как это сделал и сам Гриндевальд, найдя слабые места в сердце Криденса и давя, давя, давя на них, пока оно не стало мягким, податливым и чувствительным, словно раскрытый руками персик. Криденс жаждал этого до мучительной дрожи в пальцах, до мурашек, бегущих по побледневшей коже и заставляющих его тело горбиться и извиваться. Он был пустынным путником, умирающим от обезвоживания в своём затянувшемся странствии, а недоступный, кишащий магией Гриндевальд был его заветным оазисом. Хотелось погрузить весь этот несправедливый мир в хаос, хотелось рвать и крушить, хотелось кричать, надрываясь, пока не сядет голос. В один момент шея Криденса неестественно запрокинулась назад, угрожая сломать хрупкие позвоночные кости, и тьма поглотила его целиком. Беспомощная перед чужой магией обскурия заорала, подобно дикому животному, и истошный крик, вырвавшийся откуда-то очень-очень глубоко, на мгновение поверг Криденса в праведный ужас. Без предупреждения он ринулся вперёд, протягивая к Гриндевальду укутанные чернотой руки, и вдруг почувствовал, как вся ненависть, что не смогла найти выражения в словах, нашла другой, самый унизительный выход - в слезах. Святые угодники, как же давно он не плакал.
[indent] - Хотели меня использовать? Ну так вот он я! - В истерике Криденс ударился о возведённую защиту, ощущая непреодолимое, почти ни на что не похожее желание поглотить её, впитать, словно губка, каждую искорку магии. - Попробуйте меня удержать! Трус! - бешено выплюнул Криденс, и обскур, поднявшись вверх беспокойной волной, рухнул на набережную непроглядной тьмой. А затем, схлопнувшись в одну точку, устремился в сторону реки. Подобно вспышке молнии, он столкнулся с её расходящейся мелкими кружками поверхностью. Брызги воды, взметнувшись выше человеческого роста, залили развалины парапета вместе с дождём. - Сражайтесь со мной! Сделайте, - ещё один удар о щит, - хоть, - и ещё, - что-нибудь!
[indent]Обскур швырял друг о друга камни и вбивался в трещины между кладкой, пуская на эту показательную демонстрацию собственной боли всю мощь. Бросался из стороны в сторону, словно заключённый в клетку зверь, не способный ни достать своего обидчика, ни сбежать прочь. Прошли ужасные минуты, прежде чем он, обессилев, растёкся по земле подобно идеально-чёрному туману: лишь бордовые вспышки, бившиеся внутри него, подобно горящему сердцу, не давали спутать обскура с нормальным явлением природы. Никаких звуков, помимо дождя, больше не доносилось. В пугающей тишине тьма сгруппировалась около того, что некогда было оградой, и в очертаниях её стал постепенно проглядывать силуэт. Ухитрившись собраться в человека, Криденс сидел прямо на мокрой кладке, обхватив свои колени и спрятав в них голову. Он не качался, не трясся, ничего не говорил и не подавал никаких признаков, хотя бы давших понять, что он понимает, кто он, а также где и почему находится. Дождь струился по задней стороне его шеи, затекая под рубашку за спину, но Криденса это, казалось, не слишком волновало. Укрыться он не попытался.
[indent]Обскурия исчезла. Потом со стороны Криденса донёсся сдавленный звук, отдалённо напоминающий плач, но затем смолк и он. Только переходящий в ливень дождь непрекращаемо барабанил по Сене, независимый и неподвластным людским настроениям.

Отредактировано Credence Barebone (2018-08-01 21:48:08)

+1

9

- Попробуй, - изначально волшебник трактовал свою реакцию как контролируемая заинтересованность. Что намеревался сделать Бэрбоун? Что он способен был сделать? Как планировал провернуть всё, о чём говорил, эту простую, но непосильную для магического сообщества задачу? Ведь теперь Гриндевальд знал, был готов, подобрав свои механизмы для того, чтобы встретить любой из возможных поворотов. Но...

Никто. Никогда. Не смел называть Геллерта трусом. Никто. Ублюдком, плохим человеком, персоной ничтожных взглядов, моральной гнидой, тварью, драккловым манипулятором, беспринципной мразью - пожалуйста, но не трусом. Геллерт был кем угодно, но не трусом. Он не боялся признавать свои страхи, чтобы искать способы обойти их в дальнейшем; он не боялся грозных противников (может быть, за исключением одного... в другом, альтернативном понимании страха); не боялся ни говорить, ни действовать. Не боялся магглов, не боялся волшебников, не боялся магии. И совершенно не стыдился её. Никакой. Если ты способен применить что бы то ни было, то применяй. Если не способен - найти альтернативу и покорись. Найди своё место, понимай, с кем имеешь дело, и не глупи. Вот во что верил Геллерт вне своей беспринципности, потому не терпел обвинений в трусости. Не от такого, как Криденс. Не в таких условиях. Никак нет.

Его бесцветный глаз наполнился презрительным раздражением и снисхождением. Гриндевальд использовал магию так, как считал необходимым. Мог создать щит, служивший мощной преградой для обскурии, мог создать пространственное искажение, исчезать, появляться, останавливать воду - и делал это. А Криденс не мог. Единственное, на что тот был способен - это поглощать. Слабейших, не способных владеть магией так, чтобы защитить себя. Криденс неспособен понять магию и почувствовать её, только выплескивать её искаженное, испорченное подобие, способное лишь поглощать, забирать, выматывать, выпивать. И сейчас, конкретно в этот момент вспышки обоюдного неудовольствия, Гриндевальд не видел в развернувшемся зрелище ничего прекрасного, как делал это прежде. Да, обскур - в потенциале силен, опасен, полезен. Однако, Геллерт в первую очередь полагался на себя. Он одержит победу и без мальчишки, просто приложит больше усилий, найдёт иной способ.

Его палочка нагрелась, закипела, если бы могла, а руки стали холодными. Могло даже не совсем показаться, что от ладоней исходило подобие инея, от которого капли едва замирали на доли секунды, замедлялись, после неизменно падая дальше. Мужчина промок, капли стекали по его подбородку, затекали за брови, скатывались по постепенно промокавшей ткани, хоть та и была толстой что на жилете, что на пальто - всё равно сдастся рано или поздно. Покалечить. Показать своё место. Или даже убить. Геллерт уже думал заключить это переоценивавшее себя ничтожество в вакуумное ничто, как это когда-то было проделано с обскурией вне тела, изъятом из чемодана Скамандера. И уже приготовился это сделать, если бы... Если бы не являлся тем, кем являлся.

"Цель превыше всего", - сказал его единственный принцип, и вся натура мага резко оказалась готова продолжить смиренное наблюдение. Утихнуть, угаснуть, залечь на дно, чтобы найти себе иное выражение. Более... достойное. Высокое. Показательное. Потому лишь встряхнул свои ладони, выпустив из них едва уловимый пар, чуть подморозивший землю у его ног с трудом уловимым слоем инея. Пускай так. Мужчина продолжал кипеть, но поступит... разумнее. Он не будет действовать так, как делал это всегда; не будет слушать свою вспыльчивость, уподобляясь Криденсу. О, нет. Ситуация требовала иного, как бы самому Гриндевальду не хотелось бы порвать этого мальчишку на части, вытащить из него обскрурию и выкачать из неё всё, запихнув в какой артефакт или найдя, снова, иное применение. И в том, что он сможет сделать это, сомневался ничуть не меньше, чем прежде Бэрбоун, желавший стереть жизнь с лица мага. - "Твои методы стали очевидными для меня, Геллерт. Очевидными и через чур радикальными", - всплыло в голове не его голосом из отсека дальней памяти. Мужчина цокнул языком и отогнал наваждение. Рядом не было никого, рядом не могло быть никого. Только бушевавшая обскурия, чей бунт, впрочем, в этом месте и в это время перестал как забавлять, так и восхищать волшебника. Пошли повторения, а их Гриндевальд любил только в очень исключительных случаях. Нынешняя ситуация к ним относилась.

В конце-то концов, Криденс бездарно растачивал силы, которым Геллерт мог бы найти более полезное применение. Ему было бы это интересно. Он бы смог многое показать. Может даже мальчишка перестал бы являться ничтожеством и жертвой в той мере, в которой ему не повезло стать в  силу слишком многочисленных факторов. Геллерту нравилось делать из ничего что-то ценное. Он бы смог. Только для этого не стоило повторять одно и то же. Разрушать нужно иные места; так, чтобы треснул сам мир, а не жалкая конструкция близ реки Сена. Потому Геллерт просто ждал, неизменно держа руки в карманах. Лицо его едва ли выражало что-то определённое: то ли скука, то ли разочарование, то ли терпение, то ли нетерпение, то ли готовность прекратить всё это. Злость и агрессия не исчезли из него, осев на дне глаз, но перестали отражаться столь резко в чертах лица, утихли на концах пальцев в ладонях.

А вскоре утих и обскур. Снова наступила тишина между ними, и даже усилившийся дождь ей не мешал. Маг с концами промок, его причёска спала, потемнела, как и полагалось, прилипнув к коже в очень естественной манере. Он об этом не думал.

Взгляд ненадолго был переведён на Сену, повернут вместе с головой. Руки по-прежнему в карманах. Мужчина глубоко вздохнул, окончательно вернув себе равновесие и чёткую, не потемневшую от раздражения и желания причинить вред картинку. Постоял так с полминуты. Мог бы уйти - это ни на что не повлияло бы, по сути. Мог бы стоять так и дальше. Он вообще неизменно много чего мог. И в который раз выбрал то, что посчитал нужным. Продуктивным. Или просто... правильным? Любопытным? Честным? Единственно реально служившим реакцией?

Глаза вместе с лицом обернулись к фигуре мальчишки, вновь ставшего собой. Моргнул немного лениво. Нет, Криденс - не волшебник. Он - это нечто другое. Просто посмотрите на него. Геллерт не испытывал жалости или сострадания к этому человеку, как и раздражения вдруг как-то тоже. Но какая печальная, знаете, история самих обскуров. Причина их появления, существования, вреда и смерти. Их душа изначально была для чего-то да создана, раз наделена магией, однако из-за слабейших и глупейших, из-за готовности  подстраиваться под их нужды, была вынуждена подавлять себя; уничтожать и себя, и обидчиков, и тех, кто мог бы быть полезен. Интересный, несправедливый, хоть и закономерный механизм, не так ли?

Прошло ещё секунд пятнадцать, прежде чем немигающий взгляд мага соизволил моргнуть. Руки по-прежнему в карманах. Шаг. Другой, третий. Геллерт двинулся с места, неторопливо, но уверенно направившись в сторону Бэрбоуна. Он не выражал угрозы, не намеревался насмехаться. Гриндевальд вообще выглядел так, словно бы был... из другого мира. А он ведь и был, понимаете? Недосягаемый, кишевший магией, пронаблюдавший столь печальную в глобальном смысле картину. В его мире обскуров не будет. В его мире магия - это последнее, что смогут подавить. Даже в мыслях.

Со взглядом задумчивым он уставился на мальчишку снизу-вверх, остановившись буквально в шаге от того. Глаза волшебника казались особенно тёмными, даже бесценный глаз. Тёмным было их наполнение, а не сам цвет. Темным было то, из чего состоял Геллерт. Превосходство во плоти, нашедшее своё выражение. И сейчас оно наблюдало за тем (или чем?), что выходило после выплесков у носителей обскурии. На какое-то время воцарилось молчание.

- Чего ты действительно хочешь, Криденс? - спросил он, не из этого мира, но отчего-то вдруг материальный, мокрый и более чем осязаемый, голосом невыразительным. Таким, каким спрашивают. Просто спрашивают. Без приукрашивания или подтекста. Давить могла разве что сама по себе аура Гриндевальда, его присутствие, но никак не голос. Спокойный, не слишком громкий, целенаправленный и с немного интересным, словно бы заплетавшимся акцентом.

Вода неизменно стекала по подбородку, по волосам. Стучала по Криденсу и по Геллерту, как и по полуразрушенному побережью. Гриндевальд неизменно смотрел на фигуру внизу, пока фигура внизу могла смотреть на того, кто возвышался где-то... где-то. Вроде здесь. Руки неизменно оставались в карманах.

+1

10

[indent]Человеческие шаги вломились в перкуссию дождя, подобно слишком громкому колокольному звону в ясный день. Криденс слышал их отчётливо. Ощущал вибрацией в своём теле. Его вдохи были частыми и прерывистыми, и дышал он с заметной, словно после длительного бега, одышкой: буквально задыхался с открытым ртом, никак не в силах насытить своё изменчивое тело кислородом. Ему приходилось прикладывать усилия уже к тому, чтобы не рассыпаться на множество маленьких угольков. Не хотелось быть человеком. Быть человеком оказалось больно, тяжело и страшно, в то время как единственным чувством, способным овладеть им в состоянии обскури, был нетерпеливо ждущий утоления голод. Криденс не думал, что сможет когда-нибудь по-настоящему насытиться. Обскуру всегда было мало, мало, непозволительно мало. Сколько бы зданий он ни разрушил, сколько бы камней ни похоронил на замусоренном дне реки - простых разрушений никогда не бывало достаточно. Он зашевелился и накрыл свою голову рукой, вжал её в плечи почти до боли, будто скрюченная в три погибели поза могла помочь ему удержаться на плаву. Зачем он подслушал тот дурацкий разговор циркачей? Всё было бы хорошо, не услышь он имя Гриндевальда. Со временем он забыл бы о нём, как забывают после расставания о первых возлюбленных, и ему не пришлось бы вновь испытать на себе это пугающее своей стремительностью чувство того, как его собственная жизнь выходит из-под контроля. У Криденса от него стыла кровь в жилах.
[indent]Нет. Почему он не убежал, когда "мистер Грейвс" впервые взял его за руку и отвёл в безлюдное место? Мама ведь не разрешала ему разговаривать с незнакомцами, рассказывала, что случается с наивными мальчиками, разгуливающими в одиночку, просила его остерегаться чужих и не уходить далеко от церкви. Он слушался её во всём, прислушивался к её насквозь пропахших сумасшествием проповедям, так почему не мог послушаться в самом элементарном? Почему, почему, почему? Он должен был сбежать. Должен был бежать от "мистера Грейвса" со всех ног, не останавливаясь, пока не захлопнулась бы за спиной дверь его комнаты в церкви. Но он не убежал, и теперь расплачивался за собственное скудоумие.
[indent]Криденс не раз уповал на то, что всё произошедшее между ним и волшебником было следствием каких-то чар, какого-нибудь одуряющего заклинания, которое тайком наложил на него мужчина. С каждым днём верить в это становилось всё труднее. Гриндевальду с ним не понадобилась бы никакие фокусы. Его достаточно было всего лишь почесать за ушком, словно верного пса, чтобы Криденс перевернулся на спинку и с радостью выполнил любую команду, какую ему только прикажут. Немного ласки и сладких речей, и потерявшего голову Криденса оставалось лишь поманить пальцем. Эта отвратительная, унизительная правда лилась на него вместе с дождём, словно ведро помоев. Неудивительно, что для своих поисков Гриндевальд выбрал его, а не другого ребёнка Бэрбоунов. Ни Частити, ни даже Модести не были настолько глупы, чтобы довериться первому встречному. Его бедные младшие сёстры, как же Криденс был виноват перед ними!
[indent]Задрожав от холода, он крепко стиснул в пальцах облепившие череп волосы. Криденс не боялся ни Гриндевальда, ни того, что "опаснейший из тёмных магов" мог сделать с ним, принявшим столь уязвимую к любой атаке позу. Сомневаться в реакции обскурии до сих пор не приходилось. Не открывая глаз, не предпринимая даже попытки выпрямиться и осмотреться, Криденс всем телом ощущал близость нависшего над ним волшебника, что так легко и просто проигнорировал угрозу обскура. Тень от его фигуры лежала на Криденсе, словно чёрная шаль. Желание сбросить её с себя манило Криденса столь же сильно, как и внезапно нахлынувший порыв укутаться в эти незнакомые-знакомые ауру, запах, складки одежды, руки. Эти руки никогда не касались Криденса, и какой-то подавляемой, надрывающейся от боли части в нём хотелось немедленно узнать, ощущались ли бы они на его коже так же, как руки "мистера Грейвса" когда-то. Может быть, если бы он смог проверить это, то смог бы и примириться со своим "я" - вне зависимости от того, каким оказался бы ответ. Если бы это "да" или "нет" стало последней вещью, что им обоим суждено было бы узнать перед смертью, то Криденсу бы больше не было страшно столкнуться с приветствующим его у адских чертог дьяволом. Не после того, как он столько времени сражался со своими собственными демонами.
[indent]Но когда Гриндевальд заговорил, Криденсу захотелось истерически рассмеяться.
[indent]Теперь-то его волновало то, чего хотел Криденс. Забавно, что раньше никому не приходило в голову удосужиться спросить о его желаниях. Наверное, с тобой действительно начинаются считаться лишь тогда, когда заберёшь тройку чужих жизней. Как смел Гриндевальд спрашивать его о таком?
[indent]Медленно вытянув шею, Криденс взглянул на него сквозь щель в пальцах. Его налитый молоком глаз слегка светился в темноте, пока постепенно, словно сквозь многочисленные преграды, на нём не стали прорываться кровеносные сосуды. Зрачок налился чёрным, расплылась вокруг него тёмно-коричневая радужка. Ниточки крови почти полностью скрыли за собой белок. Его сосуды полопались от слёз, о которых совсем позабыли, и красноватые веки были припухшими и мокрыми. В его выражении не было ни злобы, ни печали. Криденс смотрел на мужчину перед собой, почти не моргая. Наблюдал, как капли дождя впитывались в его кожу, в его пальто, в его волосы. Ненормально светлые волосы больше не могли впитать в себя влагу и, потемнев, истекали каплями по лицу. Даже вымокший насквозь, Гриндевальд умудрялся держать спину ровно и сохранять достоинство. Криденс проникся бы к нему уважением, если бы его сдержанность, это его ненормальное отсутствие всякой человечности, по какой-то причине не били по Криденсу сильнее ремня и криков. Он хотел понимания. Хотел эмоций. Как ребёнок, вынужденный вести себя из рук вон плохо, чтобы взрослые наконец обратили на него внимание, Криденс готов был схватить его за подол пальто и трясти, трясти, трясти, пока всё это напускное спокойствие, словно маска, не спадёт с него и не обнажит надёжно спрятанные нервы.
[indent]От холода не попадали друг на друга зубы. Криденс попытался сказать что-нибудь в ответ и не смог.
[indent]"Я хочу убить вас", - кричала взятая в плен обскурия, разнося в щепки все защитные механизмы внутри Криденса.
[indent]"Я хочу уничтожить вас, - ревела она, - хочу причинить вам столько боли, сколько смогу".
[indent]"Я хочу повалить вас на землю и измываться над вашим телом, пока вы не начнёте умолять меня остановиться".
[indent]"Я хочу раздавить вас. Я хочу сломать вас, как тряпичную куклу. - Память подсказала нужное слово: - Как игрушку".
[indent]"Я хочу вас".
[indent]Сердце ударилось о рёбра так сильно, что стало больно сидеть. Эта мысль отняла у Криденса не только дар речи, но и способность принимать в лёгкие воздух. Эхо от неё раздавалось в каждом уголке его сознания, не умолкая. Отчаявшись, Криденс сжал ладонями виски, надеясь хоть как-нибудь заглушить этот перезвон.
[indent] - Помощи, - каким-то невероятным усилием вымолвил он.
[indent]Слова царапнули, заставили его горло болеть. Очень хотелось пить. Он поджал губы, слизывая осевший дождь. Гриндевальд теперь был совсем рядом - протяни руку и возьми то, до чего так страстно жаждал добраться, - однако менее недосягаемым для Криденса не стал. Гриндевальд принадлежал к другому миру, и Криденс не знал, как попасть в него обратно.

+1

11

А знаете, легилименция могла бы разнообразить ситуацию. Придать Геллерту эмпатии иного порядка, заставить почувствовать то, что он в принципе не ощущал сейчас, и наверное это правда было бы неплохо. Сблизило бы, помогло настроиться и проникнуться почти по-настоящему тем, что чуждо мужчине - идеально, Бэрбоуну же так нравилось, когда "мистер Грейвс" разделял его чувства и словно бы считывал (что, впрочем, истина) его боль, накрывая её теплом и подорожником. Вот только, откровенно говоря, волшебник этого не хотел. Он больше не мистер Грейвс, мальчишка теперь знал часть правды, и снова играть в сострадание, которое придётся "испытывать" постоянно при общении с Криденсом - это дохлая лошадь, тухлый номер, лишняя головная боль. Нет, Геллерт не был "мистером Грейвсом". Он был тем, кого боялись и ненавидели; он был тем, кто не склонен к жалости и умел, любил, был способен причинять людям боль очень широкого спектра; и он был волшебником. Неизменно. По-прежнему. Всегда. Достаточно сильным, чтобы его обожали и боялись. Достаточно сильным, чтобы стать мистером Грейвсом по первой же необходимости. Достаточно сильным, чтобы не избегать опасной озлобленной твари, что желала убить его. Достаточно сильным, чтобы мочь оказать содействие и давать ответы тем, кто нуждался; почти за символическую плату. Ему больше не нужно было изловчатся, ему больше не нужно было быть Персивалем. Теперь Геллерт Гриндевальд был собой, и лучшая тактика отныне - это сделать незаменимым себя. Чтобы потом не притворяться, не тратить ни сил, нетерпения на то, без чего не обойтись. Пускай Криденс потом и сам поймёт, что этот преступник перед ним - именно тот, в ком он нуждался; единственный, кто, даже причиняя боль, делал сильнее его, оберегая. И что без Геллерта теперь никак. Никуда, не за чем.

Мужчина неторопливо присел на корточки, устроив руки на колеях таким образом, чтобы можно было собрать их в замок и устроить поверх подбородок. Какая обида в этом мальчишке, сколько эмоций, какое агрессивное бессилие, какая пассивная готовность. Вообще-то, было бы правильнее потянуться к Криденсу, коснуться его, но волшебник понимал, что это объективно не слишком безопасно. И не совсем то, чего по-прежнему жаждал Бэрбоун, запутавшийся в собственных желаниях. Новое прикосновение могло оживить кучу старых воспоминаний, и то, к чему это приведёт - пока открытый вопрос, меньшая часть из вариантов ответа на который мужчине нравилась. Криденс до сих пор зол, обижен, разъярён, разве что устал от всего этого. Он по-прежнему не доверял этому человеку, что так глупо, исключительно по-идиотски предал его когда-то. Потому сам никаких прикосновений волшебник пока не инициировал, хоть и был открыт к этому, когда мальчишка сам выскажет свою готовность. Не словами, конечно: "Прикоснитесь ко мне, мистер Гриндевальд" - это звучало бы слишком странно даже для таких душевно-нестандартных людей, как эти двое.

- Щ-щ-щ-щ, - его губы ненадолго приняли форму, похожую на трубочку, потому что мужчина зашептал, чуть прищурив глаза. Непогода неизменно продолжала бить каплями раз за разом, стекать по лицу, волосам и одежде, затекать в рот, скатываться по влажным светлым усам. Он устроил подбородок на своих руках и принялся неторопливо полу-шептать хрипловато-бархатным баритоном, глядя исключительно в лицо обскуру. - Если ты готов будешь принять её от такого, как я, то... вот он я. Прямо здесь. Неизменно готовый дать ответы и помочь тем, что доступно мне, и что способно дать тебе то, чего тебе действительно не хватало, - не сокращал расстояния и больше не нарушал и без того ставшего совсем невыразительным личное пространство Бэрбоуна, как бы показывая тем, что у мальчишки имелся выбор и право решать. В самом деле имелся. В... неизменно альтернативном смысле. Гриндевальд знал, что обскур ни за что не забудет теперь его, не решит игнорировать, не сможет. Однако когда и как решит, что и существовать без Геллерта не способен также - снова вопрос. Волшебнику важно было показать, что он готов перешагнуть прошлое и, поглядите, что-то да понял. Ведь, действительно, не брал существо под Империо, не давил на него ментальной магией и даже не шантажировал. Если, конечно, не считать за шантаж "я могу тебе помочь" после констатации факта того, что тело мальчишки умирало.

+1

12

[indent]Криденс больше не чувствовал себя хозяином собственного тела. Ему казалось, что чёрная, тягучая мерзость устремилась по его венам вместо крови, обволокла липкой кожицей каждый внутренний орган и теперь вытекала из него вместе с непокорными слезами: он ощущал себя переполненным, чувствительным и разбухшим, словно при лихорадке, и возникшая необходимость сохранять человеческую оболочку причиняла ему физические страдания. Плотнее обняв руками колени, он зажмурился от дождя и покачался туда-сюда. Его сбившееся с ритма дыхание не думало восстанавливаться. Шум, с которым гудела в ушах кровь, почти полностью перекрывал звуки мужского голоса, и тот же шум больше не воспринимался чем-то, к чему Криденс имел непосредственное отношение. Дыхание, всхлипы, биение сердца были такими же внешними звуками, как и перезвон усилившегося дождя. Криденс не мог контролировать ничего из этого. Настоящий Криденс навсегда растворился в тёмном облаке, а то, что сейчас плакало и жалось к разрушенному парапету, было лишь его ничтожной тенью. Он не хотел быть тут. Он хотел проникать в незнакомые дома подобно чумной заразе, пока крыши их не рухнут на спящих обитателей. Хотел разламывать мосты, опрокидывая прохожих в бурлящую реку, хотел кричать, и рыдать, и звать на помощь - хотел быть всем и ничем. Быть где-то далеко-далеко от этого проклятого места, в котором существовал он и существовал Гриндевальд, существовали в памяти все те ужасные, непристойные вещи, которые Криденс когда-то охотно разделил с ним, но не существовало никого, действительно способного помочь. Никакая магия не вернёт умерших и не повернёт время вспять.
[indent]Застыв, он с опаской смотрел за тем, как опускалась рядом с ним фигура мужчины. Плечи Криденса напряглись, и он дёрнулся, вжимаясь лопатками в развалины ограждения. Он и сам не понимал, чего хотело добиться его тело этим паническим жестом - оттолкнуть, сбежать, сдаться, отдаться. Гриндевальд был слишком близко. Ближе, чем когда-либо в своём истинном облике. Когда-то близость этого человека вскруживала Криденсу голову, превращая его в слепленную из пластилина куколку - податливую, подвижную, принимающую любые, какие только захочется хозяину, формы. Теперь ему мучительно хотелось избавиться от неё как можно скорее. Не потому, что близость вдруг начала вызывать в нём чувство отвращения. Он просто не мог ручаться за то, что его слабое сердце, не надорвавшись, выдержит проверку прикосновениями. Когда-то Криденс рвался к ним, не видя перед собой никаких преград, словно ослепший сквозь заросли ежевики - истекающие кровью раны были его платой за достижение цели. "Скоро в твоём мире не будет места боли", - говорил "мистер Грейвс", и Криденс верил ему. Его мягкие, тёплые руки - Криденс был готов с благодарностью целовать каждый палец, словно волшебный "мистер Грейвс" был его святым отцом, одарившим не надеющуюся на спасение душу бесценным сокровищем. Дальше он в своих фантазиях никогда не заходил, не желая омрачать идеальный образ "мистера Грейвса" грязными мыслями. Казалось немыслимым когда-нибудь коснуться его самому. Толкнуть его, ударить, причинить ему боль. Нанести ему увечья было равносильно надругательству над церковной статуей. Богохульством, варварством.
[indent]Но этот человек больше не был "мистером Грейвсом". Строго говоря, он не был им никогда. Как и Криденс больше не являлся человеком, обеспокоенным религиозными запретами. В жизни, которую он избрал для себя, больше не находилось им места.
[indent]И он тронул Гриндевальда, своего прекрасного "мистера Грейвса", самым диким из способов - схватил его за ворот насквозь вымокшей рубашки, трясущимися пальцами выжимая из ткани влагу. Стиснул грубо, резко, словно перед дракой, обозлённо, сжимал и тянул, пока не прочувствовал под обгрызенными ногтями холодную кожу. Уголки его рта разъехались в жуткой, преисполненной боли гримасе, и Криденс охрипше выдохнул прямо в это неродное лицо:
[indent] - Вы не можете дать мне то, чего мне действительно не хватает. - Его глаза сверкнули, поймав блеск далёкой молнии. Он перебегал ими то на голубой, то на более светлый глаз Гриндевальда, взбудораженный близостью, которую он сам заставил мужчину разделить с собой. Ткань его рубашки натянулась до предела. Криденсу было интересно, что порвётся первым: она, терпение Гриндевальда или его собственные оголённые нервы. - Вы... - Судорожный глоток воздуха заставил его горло издать булькающий звук, который Криденсу совсем не хотелось произносить. Он вдохнул глубже и резче, мотнул мокрой головой, силясь сглотнуть непреходящий комок в горле. Он хотел вывернуть Гриндевальда наизнанку, внести беспорядок в его безупречные планы, наверняка включающие в себя присвоение обскура обратно. Он хотел плюнуть ему в лицо, демонстративно отказавшись от протянутой руки - руки, однажды уже утянувшей его на дно бездны. Он хотел... Хотел такого... - Вы... - Но даже слова - и те не давались ему. Пальцы Криденса, вопреки его воле, стали медленно ослабевать. В его глотке стояло так много невыплаканных за полгода слёз, что, когда Криденс заговорил вновь, он почувствовал вибрацию в своём голосе: - Я так запутался.
[indent]Его заколотило. Дрожащие пальцы разжались сами собой, проехались по пальто мужчины, и, будто в один момент обессилев, ладони Криденса упёрлись в треснувшую кладку между их ногами. Капли дождя, наваливавшиеся сверху на его сгорбленную спину, стали казаться Криденсу непереносимым грузом. Ему хотелось сломаться под ними и упасть, без движения лежать на мокрой земле до тех пор, пока сумасшедший мир вокруг него не обретёт хоть капельку смысла. Но он оставался на месте, из последних сил сопротивляясь давлению, и склонял перед Гриндевальдом свою чёрную голову, словно казнённый, которому вот-вот должны были перерубить топором подставленную шею.
[indent] - Я не хочу умирать, - беспомощно выдавил из себя Криденс громким шёпотом. Поджав губы и переждав новый приступ истерики, он забормотал, давясь словами вперемешку с воздухом: - Я не хочу умирать, мистер Гриндевальд, я не хочу, не хочу, не хочу...
[indent]Он повторял это слившееся в один-единственный звук "не хочу", словно заклинание, пока голос его становился всё тише и тише, сводясь к непрерывному хрипу. Наконец, замолчал и он. Криденс неустойчиво качнулся вперёд, в какой-то момент будто вознамеревшись рухнуть в мужские объятия и зарыться носом в пальто, словно в змеиное гнездо. Однако он замер и, болезненно скрючив пальцы, царапнул ногтями жёсткую кладку.

Отредактировано Credence Barebone (2018-08-05 17:27:28)

+1

13

Когда змея, да и в принципе любой другой хищник, охотится, то главное - это выждать подходящего момента, а не набрасываться сразу. Иначе жертва могла увернуться, заметить, испугаться, ускользнуть, а факт того, что вернётся вновь - с каждой неудачной попыткой вероятность подобного уменьшалась. Только Криденс не был обычной животной жертвой, а обладал интеллектом и всеми человеческими характеристиками, как и Геллерт, что во многом усложняло процесс. Однажды волшебник уже упустил его грубейшим из образов, глупейшим из возможных, поведясь нс собственную вспыльчивость, а потому сейчас понимал: или теперь, или никогда. И правда, Мерлин свидетель, насколько много усилий предпринимал для того, чтобы сохранять спокойствие, не позволять себе уходить в откровенное раздражение, ярость и агрессию. А причин реагировать подобным образом было более чем предостаточно. Но эта цель куда важнее сиюминутной гордости и желаний. Вдох-выдох нутром, мужчина в самом деле держал себя в руках и внимал.

Едва ли кому-то захотелось бы оказаться в такой ситуации, как и слушать подобные слова к свой адрес. Не суть важно, сколь заслуженные. И даже если упускать из расчёта историю из прошлого, что, вне сомнения, усиливала эффект и прессинг в том числе и на Гриндевальда. Нет, не со стороны Криденса, а от собственной самооценки, естественно задетой и естественно желавшей оправдания. Как минимум в собственных глазах. Полного. А до этого мужчина, похоже, не дошёл. Как и едва ли дойдёт в ближайшее время. Откровенно говоря, слышать подобное не хотелось, но Геллерт держался, слушал и наблюдал. И логически, и внутренне повторяя один и тот же вопрос: насколько сильно задет этот мальчишка? О, "сильно" и" по-настоящему" - это само собой, однако граней у этих понятий куда больше, чем может показаться. И очень, крайне полезно знать да понимать, с какой из них имел дело. С учётом погромленной квартиры, этой встречи и... всего, очевидно: больно в крайней степени. Неизменно и до сих пор. Больно достаточно, чтобы балансировать на грани полезности, одной ногой стоя в угрозу обрыва. Ай, как сложно. Впрочем, не сложнее побега из тюрьмы или дуэли с Альбусом. Да, Геллерт проворачивал многоходовочки и посложнее, что в самом деле успокаивало, отрезвляло и помогало успокоиться. Ибо как очевидно, для беспокойства поводов даже у него имелось предостаточно.

Мальчишка снова зашевелился. В каждом его атоме читалась агония, сквозило отчаянье, билась обида. Маг, если честно, ожидал какого-то резкого выпада. Это было бы логично. Если бы он сам по каким-то причинам оказался на месте Бэрбоуна, если бы устал после вспышки, то непременно бы выпал потом ещё раз. из последних сил. И другой. И третий. До тех самых пор, пока либо его не отпустит, либо пока обидчик не будет мёртв, либо пока ему не дадут то, чего он желал. Вероятно, в этом смысле все люди имели схожую линию поведения. Те из них, по крайней мере, что готовы были принять "нехорошую, тёмную, злую" часть себя. Простое и понятное совпадение. Только Геллерт не стоял по ту сторону, а потому мог явиться тем самым "чего он желал", если повести себя правильно. Если переиначить его восторг силой и возможностями на личность Криденса, то в этом даже будет искренность. Натуральная. Природой, эксклюзивностью, силой, компанией, раскрытием себя - волшебник не был равнодушен к этим составляющим, а потому с уверенностью можно было говорить об интересе со стороны Гриндевальда. Местами даже простом, понятном любому нормальному, не искушённому магией и властью человеку. Как у всех. Бэрбоун же так и хотел: как у всех, но при этом особенно. Противоречивое, но неизменно понятное и свойственное людям желание.

Он не дёрнулся, не ударил, спокойно воспринял, когда его мокрая натянутая ткань едва не порвалась под натиском пальцев Криденса, когда тот задел кожу. Агрессия, экспрессия, желание, горечь, поиски - о, маг способен подобрать ещё не один ингредиент, читавшийся в обскуре. Его собственная палочка едва ощутимо завибрировала, желая показать эмоциональному наглецу, где его место. Разум, однако, взял вверх, Гриндевальд подавил в себе этот порыв в один момент. Мальчишка вспылил, значит скоро снова успокоится. Так, что Геллерт сможет этим по-настоящему воспользоваться. У Бэрбоуна ведь элементарно реальные силы приближать к исходу, не так ли?

Глаза уставлены в лицо близко-близко, молчание продолжилось. Со стороны Геллерта, разумеется. Некое тепло, исходившее от мальчишки, ощущалось особенно остро, как и весь тот поток эмоций, что сильным ментальным магом вроде Гриндевальда игнорироваться в полной мере не мог, а потому ощущался буквально со вдыхаемым воздухом. Едва уловимый иней. Дождь кап-кап. О землю, о тела. Капли кап-кап. С волос, с ткани, с разгруженных камешков. Кап-Кап. Сердца стук-стук. Пульс в венах и висках. Два совершенно разных, непохожих дыхания. Париж.

Руки мальчишки ослабли  и соскользнуи. Взглядом мужчина проследил за этим, а после ненадолго вернулся к лицу Криденса, прищурившись. Что дальше? На чём остановится? Затормозится ли? На чём?

Прекрасно. Геллерт Выдохнул.

Понадобилось наклониться совсем немного, чтобы перехватить мальчишку и сжать его в объятиях. Крепких и, несмотря на дождь, мокроту и чёрную дыру на месте чувственной души, тёплых. Прямо как те. Они и были теми. Они и являлись ими. И тогда, и сейчас Криденса обнимал Геллерт Гриндевальд. Различались не прикосновения, а то, чем их описывало и воспринимало сознание Бэрбоуна. Сейчас он сможет уловить в этом жесте что угодно. Что захочет. Что действительно захочет. И в чём нуждается.

- Все когда-то умирают, Криденс, - глухо, хрипло, почти пропадающим голосом прошептал он на ухо обскуру, обнимая его неизменно крепко. Если бы мальчишка расслабился или горько заплакал, то ни за что бы не упал: Гриндевальд оставался опорой, которая и теперь не свалится, в отличие от обессиленного Бэрбоуна. - Но есть способы отогнать Смерть. Даже. от. тебя, - неторопливо, по словам, едва слышно одними губами произнёс он к концу последнего предложения, скосив взгляд на уткнутую в ворот-грудь голову мальчишки.

+1

14

[indent]Объятия Гриндевальда одновременно ошпарили и обдали нечеловеческими холодом: словно ведро ледяной воды, которым его вдруг окатили, последовало сразу после вылитого кипятка - кожу жгло, покалывало, и уже через минуту Криденс понял, что всё его глупое тщедушное тело трясётся, как при высокой температуре. Поначалу он не делал ровным счётом ничего: не зашевелился, чтобы принять более удобную позу, не прижался теснее, не оттолкнул. Его руки по-прежнему болтались вдоль боков, длинные и неживые, а красный от слёз и холода нос теперь упирался куда-то в истерзанный им же воротничок. Дышать так было тяжело. Воздуха катастрофически не хватало, и Криденс задыхался, не ища и не находя в себе сил сделать хоть что-нибудь. Сказать хоть что-нибудь.
[indent]Запах мужчины бил ему в ноздри, но это был не тот запах, что когда-то заставил Криденса потерять голову. Различие между ними не было колоссальным, но являлось для Криденса благословением. Он не был готов ручаться за то, что полное погружение в болезненные воспоминания не лишит его рассудка. Ночь за ночью Криденс тратил на то, чтобы вытравить их из себя без остатка - выдирал из груди, как заново прорастающие сорняки, слишком глубоко ушедшие корнями в землю, давил, топтал, и каждый раз неизменно сдавался, чтобы позволить им захватить своё воображение и упиться отрывкам памяти, как ядом. Руки "мистера Грейвса" на его руках, творящие недоступную Криденсу магию, его слишком расплывчатые, но всё равно до одержимости интересные рассказы о волшебстве, магическом Нью-Йорке и будущем, которое всенепременно ждало такого одарённого мальчика, как Криденс. Его собственное несмелое счастье, которое испытывал Криденс после их коротких встреч по пути в церковь. Все эти покровительственные объятия, которыми одаривал его великолепный "мистер Грейвс" - теперь Криденс знал, что все они были ложью. Как давно никто не обнимал его? Наверное, с тех самых пор, как "мистер Грейвс"...
[indent]Хриплый голос мужчины зазвучал над самым его ухом. Всхлипнув, Криденс втянул голову в плечи. Сжался, скукожился, склонил голову ещё ниже, словно пытался сбежать, спрятаться от этого незнакомого голоса под воротом пальто. Этот голос - боже правый, как же он напугал его! Эти глухие, прерывистые звуки - Криденсу казалось, они добрались до самой его души, и намеревались остаться в ней навсегда. По всему его телу словно прошёлся электрический заряд: он дёрнулся, слегка задев макушкой челюсть Гриндевальда, и вцепился в плечи мужчины, как цепляются за изголовье кровати безумцы в домах скорби, пока санитары не скрутят их и не привяжут к постели, пожелав спокойной ночи. Его спина неестественно выгнулась, пальцы скрючились. Тело вновь сгорало в желании испепелить себя и превратить в неконтролируемого чёрного монстра, но Криденс больше не хотел этого. Он обнял Гриндевальда вокруг шеи, как маленький, судорожно вдохнул сквозь стиснутые зубы и, сам того не ожидая, заплакал ещё горче. Господи. Раньше бы он даже плакать на нём не решился в страхе запачкать слезами и соплями дорогущее пальто своего кумира.
[indent]"Мистер Грейвс" казался для него средоточием всего прекрасного и хорошего, что было в мире. Боль, фантазия и задетая гордость лепила из Гриндевальда воплощение зла, порока и предательства. Но правда была в том, что никого из этих людей на самом деле не существовало - ни "мистера Грейвса", непонятно где сгинувшего в прошлом декабре, ни страшного-ужасного Гриндевальда, которого обиженный Криденс придумал сам из статей жёлтых (не только по цвету бумаги) газет. Прикосновения настоящего мистера Гриндевальда ничуть не отличались от тех, что давал ему ненастоящий "мистер Грейвс". Он всё ещё был одним из сильнейших волшебников, и тьма внутри Криденса чутко и голодно отзывалась на его близость. Криденс чувствовал вибрацию, бегущую по их телам, ощущал, как что-то, спрятанное за грудной клеткой мужчины, взывает к чудовищу под его рёбрами. Едва ли не впервые в жизни Криденс понял это странное человеческое желание поглотить объект своей любви, до сих пор казавшееся ему лишь метафорой. Он хотел всю магию, что бурлила в нём. Он хотел его целиком.
[indent]Криденс мог поклясться, что услышал звук, с которым надломилось что-то в его душе. Оно треснуло, как старые часы или ваза, раскололось, сломалось, и Криденс, не помня себя, зарыдал в голос. Жался к и без того мокрой рубашке Гриндевальда, захлёбываясь в вое и жалостливом скулеже, способный усмирить обскура, но не способный задавить в себе порыв разреветься. В истерике он бродил руками по мужской спине, то сжимая ткань пальто, а то лишь царапая её ногтями; поднимался наверх, натыкался на чужие руки, на шею, на волосы, как слепой, считывающий окружающий мир по прикосновениям. Криденс никогда не отваживался проделать такое с "мистером Грейвсом", прекрасным, словно картина на выставке или музейный экспонат за стеклом, но этот человек больше не был "мистером Грейвсом". Этот человек был...
[indent]Криденс наконец с ужасающей ясностью понял, что не имел ни малейшего понятия о том, кем он был на самом деле.
[indent]Всё это продлилось не дольше нескольких минут. В конце концов, силы Криденса иссякли окончательно, и даже надрывный плач его стих, утонув где-то в складках мужской одежды. Без единого звука тело его обмякло, повиснув в чужих руках, и лишь редкие хлюпающие вдохи, с которыми Криденс пытался дышать, доносились до слуха. В отличие от него, дождь всё никак не останавливался. Но к Криденсу у него больше не было доступа. Объятия мистера Гриндевальда защищали его не только от дождя, но и от всего плохого в этом сумасшедшем мире - исключая из внимания тот факт, что единственным и самым плохим, что существовало в мире Криденса, ещё недавно был сам Гриндевальд.
[indent] - Как... - промямлил Криденс на выдохе спустя длительную паузу. Он не знал, чем это предполагалось стать в его голове: "Как я могу доверять вам после всего, что вы сделали?" или "Как отогнать от меня смерть?". Стиснув в пальцах рубашку мужчины, Криденс слегка приподнял себя к Гриндевальду, неуклюже столкнувшись кончиком носа с его подбородком. Дождевая вода стекала с него, падала прямо на глаза Криденсу, вынуждая жмуриться и смаргивать дождинки с ресниц. Оторвавшись от нагретой дыханием груди Гриндевальда, Криденс замер чуть ниже его лица с растерянно приоткрытым ртом, тщетно пытаясь выдавить из себя хоть слово. Мокрые от дождя и слёз губы складывались в разных положениях, не зная, с какой буквы начать новое предложение. В конце концов, он посмотрел в светлый глаз мужчины и спросил ещё плачущим голосом, непонятно на что надеясь: - Как это сделать?

+1

15

Мало кто мог позволить себе рыдать в объятиях Геллерта Гриндевальда. В принципе в его присутствии, особенно в подобной манере. Он не любил слезы, они вызывали в мужчине отторжение. Неприязнь, брезгливость. За редким, крайне редким исключением. Да, он жесток и склонен к насилию, однако слёзы - это самая простая и примитивная форма реакции. Слёзы - это самое быстрое, скучное и доступное средство выразить накопленные эмоции. Для того, чтобы заплакать, многого не надо. По крайней мере и особенно подобным Криденсу персонам. Это выражение простое, заурядное, быстрое и максимально понятное. Некрасивое и жалкое. Из него для себя едва ли многое вытрясешь для наслаждения реакцией. И всё же: Бэрбоун именно заплакал. И, наверное, в его случае и в данной ситуации это в самом деле лучший из выходов.

Несколько минут плача, потерявшегося в дожде. Две мокрые фигуры. Руки Геллерта, неизменно обнимавшие мальчишку. Он ничего не говорил, смотрел куда-то на остатки парапета за спиной обскура и давал тому возможность выплакаться. Дракклы плевали на это несчастное пальто, на раздражение. Мужчине вдруг стало как-то... спокойно, что ли. Дождь не прекращался и бил о все поверхности подряд. Иногда его шум дополняли звуки самого Парижа, а под самым носом, в руках, у шеи звучало рыдание вперемешку со всхлипами и воем. Было в этом что-то гармоничное, правильное. Геллерта больше не пытались убить, ему признались в своём нежелании и страхе, которое он прежде ловко отметил в самом начале. Всё шло так, как и необходимо было. И эта мысль усмирила всё негативное. Она же и обрушила на плечи мага усталость. Они виделись не дольше двадцати минут, а Гриндевальд словно бы вторую неделю не спал по ощущениям. Обскурия, слезы, погода, сдерживание собственной агрессивной и вспыльчивой натуры, обилие мыслей, перспектив и сценариев в голове - всё смешалось в нём, сведя желание бурно реагировать едва ли не до ноля.

Наконец, среди всхлипываний и слёз раздался вопрос. Внятный. Всеобъемлющий, не случайный. Криденс, похоже, созрел. Дошёл до необходимой кондиции, а Геллерт не зря учтиво и героически вытерпел это нытьё. О, во скольких разных направлениях теперь можно направлять сознание мальчишки! С чем, впрочем, маг теперь не торопился. Осторожность, болезненный и неизменно задевавший нарциссизм шлепок из прошлого, время и место - всё это не давало забыть о себе, вернувшись на путь исключенной (неповторимой), но сейчас бы не совсем продуктивной наглости.

- Тебе стоит понять и принять себя, Криденс. Только-то из всего, - рука мужчины скользнула по плечу, вдоль шеи, и остановилась на скуле мальчишки. Он смотрел ему прямо в глаза, говоря неизменно приглушённо и вкрадчиво, только ему одному. - Понять и принять то, что есть твоя магия, и взять над ней вверх. Иначе она изъест тебя раньше, чем ты успеешь понять, что такое жизнь, - волшебник склонился к его лицу, коснувшись влажным лбом с прилипшими волосами ко лбу мальчишки, прикрыв глаза. - Это сложно, невероятно сложно, Криденс. Но это то, чему я могу научить тебя.

+1

16

[indent]По мере того, как Гриндевальд говорил, образ его всё больше видоизменялся в пульсирующей голове Криденса: менял очертания, прежде расплывчатые и неясные, медленно, но верно формировался, словно силуэт, вырисовывающийся на фоне тумана. Криденс мог фантазировать сколько угодно, наделяя таинственного "Геллерта Гриндевальда" самыми ужасными качествами, представляя его едва ли не приспешником самого дьявола, грешного и неспособного на человеческие эмоции. Проклиная его бесконечными ночами, Криденс упивался тем воплощением тёмного волшебника, что создали его разум и, как ни банально, разбитое сердце. Теперь, наконец, его фантазиям пришёл час столкнуться с отрезвляющей реальностью. А в реальности Геллерт Гриндевальд оказался... таким же человеком.
[indent]Да, его сила многократно превосходила магию среднестатистических волшебников; да, он всё ещё оставался самым опасным международным преступником современности, чудовищем, лишившим жизни многих соперников. Но человеком. В его объятиях было безопасно и хорошо, его дыхание, ощущающееся где-то у уха, щекотало кожу Криденса теплом. Где-то там, под слоями промокшей одежды, билось за рёбрами сердце - Криденс слышал его стук, вливающийся в топот дождя. Легко было ненавидеть далёкого и неизвестного "Геллерта Гриндевальда", пока его физическая оболочка гнила в американской тюрьме. Можно было полагать, что и Геллерт Гриндевальд ненавидит его в ответ, и продолжать жить ему назло. У волшебника было для того немало поводов: в конце концов, если бы не внезапная вспышка обскурии, его могли бы и не поймать. Но Геллерт Гриндевальд разговаривал с ним со спокойной лаской, обнимал, закрывая от дождя, и разрешал плакать в своих руках. Не бил, не пугал, не стремился причинить боль. И выяснилось, что ненавидеть настоящего Геллерта Гриндевальда оказалось гораздо сложнее. Криденс не был готов дать названия всем своим переживаниям, испытываемым по отношению к этому человеку, но позабытые чувства привязанности, благодарности и любви уже врывались в его картину мира, словно жирные мазки ярких красок - в абсолютно чёрное полотно. Он просто не мог игнорировать их.
[indent]Почти полгода Криденс верил, что когда-нибудь должен будет стать тем, кто избавит мир от Геллерта Гриндевальда. Почему-то ему никогда не приходило в голову, что Геллерт Гриндевальд может и должен стать его спасителем. Он уже был единственным человеком, который по-настоящему понимал не только то, кто таков Криденс, но и природу его изуродованной магии. Кто, если не он, смог бы подробнее рассказать Криденсу о том, кто такие обскуры? Кто, если не он, смог бы помочь ему? Криденс вот уже не первый день ломал клетки и зеркала на потеху публики, но ни один из впечатлительных зрителей ещё не протянул руку помощи "мальчику-разрушителю". Рыжий волшебник, сражающийся с "мистером Грейвсом" в нью-йоркской подземке, женщина, умоляющая обскура остановиться - где они все? Почему никто из них, так рвущихся помочь, не пришёл за ним? Криденс ждал долго и преданно, ждал день за днём, но ни один из них не "аппарировал" на пороге цирка, чтобы забрать с собой, вылечить и защитить от всех невзгод. А Гриндевальд был здесь. Сам нашёл его - даже после того, как Криденс вторгся в его квартиру со вполне понятным намерением.
[indent]Ему больше не на кого было надеяться.
[indent]Рука мужчины проехалась по шее и легла на скулу Криденса, заставив его вздрогнуть. Он инстинктивно дёрнулся, испугавшись удара по лицу, но мистер Гриндевальд лишь осторожно придержал его рядом. В ступоре Криденс смотрел в его глаза, пока опустившиеся веки не закрыли от него светлые радужки. Он ощутил, как влажные волосы волшебника коснулись его лба, и как замерли его губы, всё ещё, кажется, произносящее какие-то слова, в нескольких дюймах от лица Криденса. Это было уже слишком интимно, и Криденсу стало страшно. Он чувствовал себя растерянным, неподготовленным и застигнутым врасплох. Неосознанно Криденс поймал пальцами пальто Гриндевальда, положил большие ладони на его мерно вздымающуюся грудь. Застыл на месте, не понимая, чего хочет добиться: оттолкнуть его прочь или удержать, лишь бы тот вновь не оставил его одного. Выплаканные полгода спустя слёзы оставили его несчастным и опустошённым, и пустота эта, образовавшаяся на месте ненависти, отчаянно требовала заполнения.
[indent]И Криденс мог заполнить её обожествлением.
[indent]Но сначала...
[indent] - Почему вы мне помогаете? Я пытался вас убить, - напомнил Криденс шёпотом, словно громкие звуки могли быть расценены как оскорбление дождя. Так говорят о чём-то очень личном и значимом, о каком-то очень-очень важном секрете, но Криденс уже давно не испытывал раскаяния в своих деструктивных желаниях. Он посмотрел вниз и заметил, как от его собственного рваного дыхания слегка шевелятся волоски на усах мужчины. Криденс не знал, как реагировать на это, или на другое странное желание, ненадолго заколовшее его сердце изнутри. Это выбило из его груди весь воздух. Опустив голову, он прошёлся мокрой макушкой по щеке Гриндевальда и сморгнул горячее давление в своих глазах, оказавшееся новыми слезами. - Чего вы хотите, мистер Гриндевальд?
[indent]"Тебя, - настойчиво зазвучало в голове Криденса чужим голосом. - Тебя. Я хочу тебя, Криденс".
[indent]Больше всего на свете он хотел быть нужным. Особенным, ценным, любимым. Криденс выплакал целую реку слёз по человеку, что сейчас сидел перед ним. Мог ли он рассчитывать на то, что был нужен Гриндевальду не только для того, чтобы... чтобы что?

+1

17

Признавать свои ошибки - это самое сложное. Для любого человека, а особенно сложно для таких как Геллерт Гриндевальд. И тем не менее, иногда без признания ошибок не двинуться дальше; чем больше оправданий и виновных придумываешь, тем выше вероятность повторения. И тем серьёзнее будут последствия. Потому даже такому человек как Геллерт Гриндевальд пришлось ещё тогда, ещё в метро, признать свою ошибку, пускай и не без вины других. А уж на то, чтобы успокоить вызываемый данной темой гнев хоть сколько, как и принять пагубный факт - на это времени в заключении было предостаточно. Потому теперь, в некотором смысле, с чистой совестью можно было признавать даже вслух, что в Нью-Йорке он повёл себя... нехорошо. Как минимум - невоспитанно и эгоистично. Как максимум... нет, в максимум Гриндевальд не ударялся. Для него всё в любом случае сводилось к последствиям и пользе, а, как оказалось, её было бы гораздо больше, не поссорься он тогда с Бэрбоуном по такой детсадовской глупости. Тошно, но пролетели на метле. Вероятно, оно того всё же стоило.

Это же читалось и в глазах мальчишки. Вы только посмотрите, сколько там всего. Сменялось, замещалось, приобретало знакомые черты. Это не была ненависть. Это не была обида. Не на Геллерта. Больше нет. Словно бы дождь и прикосновения мужчины открыли ему глаза, показали мир с другой стороны, с иного ракурса. Потому что как бы ни было больно и обидно, но по факту... по факту именно благодаря той боли Криденс узнал, кем являлся. На что способен. Узнал, как много кругом плохих людей, и как плевать на него тем, кого принято считать хорошими. В конце-то концов, именно благодаря той боли он узнал настоящего Геллерта Гриндевальда, сбежал из родной церкви так далеко, как только был способен, и теперь мог позволить себе плакать под дождём в чужих руках. Того, кто причинил ту самую боль и являлся самим исчадием Ада, но кто не оттолкнул его. Того, кто готов был помочь. А мотивы и плата - в самом ли деле они играли роль? Ведь даже в любви чего-то да просят взамен.

В конце-то концов, у Бэрбоуна не оставалось никого, кроме того, кто открыл ему глаза, причинив боль. Судьба вновь вернула его к тому единственному, кто способен был понять, помочь и дать смысла. Кому не плевать. И принять слабость мальчишки. По своим, одному лишь лешему ведомым мотивам. Но ведь готов, понимаете?

- Я поступил плохо, Криденс, потому ты имеешь право злиться. Я бы тоже злился, здесь нет твоей вины. Я понимаю это, - озвучить подобное вслух оказалось также просто, как и рухнуть на колени в метро в тот раз. На самом деле, ещё в разгар событий мужчина был готов и извиниться, и погладить мальчишку по спине, и почти что угодно, не имея в намерениях его убивать. Слишком ценно, уникально и впечатляюще. Те глупцы его ослушались; Президент, совершенно глупая и недальновидная, отдала тот идиотский приказ... Гриндевальда лишили возможности исправить положение, и вот теперь он продолжит то, что начал на том берегу. Так будет даже лучше, и хорошо, что так. Гриндевальд звучал негромко, очень спокойно. Принятие, смирение, согласие, предложение двигаться дальше. Создавалось впечатление, что маг извинялся. И при этом словно бы ранее просил прощения сам Бэрбоун, а волшебник при всём этом соизволил его простить. Ведь, в самом деле, предал - Геллерт, но он не намеревался убить, как и не разрушал жилья, в отличие от обскура, понимаете, да? Зараза, какой же Геллерт всё-таки Гриндевальд.

Смотрите, трётся как промокший котенок или щенок, которому лишь нужно внимание, понимание и базовые ответы. Не такие уж неосуществимые желания, не так ли? Естественные и, что главное, вполне посильные для осуществления Гриндевальдом. Мужчина усмехнулся одним уголком губ, приподняв лицо мальчишки к себе, после коснувшись губами его лба. Так на несколько секунд и задержался.

- Я не желал и до сих пор не желаю тебе зла. Все отвернулись от тебя, Криденс, но я не хочу быть как они. Ты заслуживаешь помощь, как и заслуживаешь право жить, несмотря на их невежество, - едва двигая губами произнёс он негромко, хрипловато, неторопливо, но очень внятно, немного отдалившись ото лба. - Ты и я, против них всех. Против всех тех, кто отвернулся. Я хочу, чтобы ты разделил это со мной, - он отодвинулся ещё дальше, заглянув мальчишке в глаза. Светлые брови чуть приподнялись. - Я хочу тебя рядом с собой, Криденс. Хочу, чтобы ты остался. Со всеми твоими грехами и тем, кто ты есть.

+1

18

[indent]Глаза у Криденса наполнились влагой и лихорадочно заблестели: он часто-часто заморгал, задышал носом, словно боялся утонуть в льющем и льющем дожде, и заскользил взглядом по волшебнику перед собой. Тело его напряглось от слишком интимного прикосновения, руки превратились в негнущиеся деревяшки. Он всё держался ими за мужское пальто, будто за последнюю протянутую ему соломинку, которая могла вот-вот надломиться. Гриндевальд целовал его в лоб - даже, скорее, просто прижимался губами, потому что замерший Криденс не делал ровным счётом ничего в ответ - легко и ненавязчиво, почти что целомудренно, как мог бы поцеловать священник пришедшего на исповедь грешника. Он зажмурился, когда подбородок мужчины слегка задел его кончик носа, и задержал дыхание - задержал бы и сердцебиение, если бы мог. Жилка на его шее билась до сумасшедшего быстро.
[indent]Криденс больше не знал, что плохо, а что хорошо. Он был монстром, без всякого раскаяния совершившим ужасные вещи, чудовищем, взявшим на свою душу непростительный грех смертоубийства, и помимо этого - он тянулся к той тьме, что обитала внутри темнейшего из магов, отзывался на её зов, словно одинокое животное, услышавшее в лесу вой своего потерянного сородича. Может быть, Мэри Лу была права, когда считала своего приёмного сына ведьминским отродьем, с самого рождения обречённого на путь порока, грязи и ошибок. Но Мэри Лу больше не было рядом, и некому было помочь ему отыскать искупление. Никто больше не смел наказать его, обругать или запугать загробными страданиями. Последний человек, обладавший такой властью, теперь покоился глубоко, очень глубоко под землей. Не стесняясь своей злобы, Криденс надеялся, что его мать переворачивается в своём чёртовом гробу каждый раз, как он совершает что-то вопреки божьим заповедям. Жаль, что ему самому не довелось побывать на похоронах - интересно, кто их организовывал? Волшебники или бедные, оставшиеся без идейного лидера сектанты. В последний раз взглянуть в её посиневшее лицо, прежде чем прозвучит молитва и заработают лопаты. Иногда Криденсу очень этого не хватало - просто для того, чтобы отпустить своё прошлое.
[indent]И перестать просыпаться каждую ночь в иррациональном страхе столкнуться с ним вновь. Призрак матери не придёт мстить ему за убийство - умом Криденс понимал это, но ничего не мог поделать. Каждую секунду он проживал в неизменной, пугающей его готовности убить её ещё, ещё, и ещё раз, снова и снова, пока не останется от её тела лишь склизкая мешанина с перемолотыми костями. Криденс ничуть не сожалел о том, что сделал однажды - и, в конце концов, страшный грех убийства стал такой же естественной частью его жизни, какой когда-то были систематические избиения. Геллерт Гриндевальд, прекрасный "мистер Грейвс" с его придуманной любовью, магией и поисками ребёнка - всё это, в глобальном смысле, не имело никакого значения. Не посети он Нью-Йорк - и Криденс всё равно бы остался обскуром. Ничего бы не изменилось. Мать бы всё так же ненавидела его, напыщенные мудаки из семьи Шоу осыпали бы его семью оскорблениями, младшая сестра бы прятала под кроватью волшебную палочку, а обскур делал бы то, что умеет делать лучше всего - пожирал, уничтожал, убивал. Криденс бы всё так же умирал.
[indent]Он умирал и сейчас. И умрёт без мистера Гриндевальда. Криденс всегда считал это лишь красивой фигурой речи, используемой писателями в однотипных романах, но на деле выражение оказалось куда более применимо к его реальной жизни.
[indent]Криденс ловил каждое его слово, очарованный звуками бархатистого голоса, словно заколдованной дудочкой. Ни одно из них не было сказано просто так. Каждое слово имело особенное значение, каждое слово было важным, личным, направленным только в Криденса, существующим только для Криденса. Ты и я, ты и я. Криденс не думал, что когда-нибудь вновь услышит подобное от этого человека. Много раз воображал, фантазировал, мечтал. Выдумывал, что скажет ему Гриндевальд, обязательно поверженный и взывающий к озверевшему обскуру с колен, продумывал, что ответит ему и сделает сам. Но всё это было чепухой, детским лепетом. В таких фантазиях контроль всегда оставался в руках Криденса, и собственное воображение услужливо прогибалось под властью желаний. Действительность оказалась опьяняющей. Его истерика, разрушившая мостовую, его слёзы, его угрозы, его тело в руках Гриндевальда - всё это смешалось, обратилось непонятным комом и заполонило сознание, не давая мыслить здраво.
[indent]Криденс не знал, что ему делать. Не понимал, честны с ним или нет. Он хотел быть уверен в том, что на сей раз обещания волшебника правдивы - но как было проверить это, как не довериться? Криденс просто хотел любви и понимания, хотел отдать кому-то поводья своей жизни, которую, как выяснилось, у него не очень-то получалось вести самому.
[indent] - Я тоже, - признался он в конце концов, потому что это было правдой. Криденс мог сражаться со своими чувствами, словно с ветряными мельницами, или принять себя. И он очень, очень устал от борьбы. Во всех смыслах. - Я тоже хочу быть с вами. Пожалуйста... - Криденс поджал губы, подавив зябкий всхлип, и крепко обнял себя за плечи. Ему было невыносимо холодно: он промок до последней ниточки, замёрз и продрог, и прятал от Гриндевальда трясущиеся в треморе руки под почерневшим жилетом. Криденс говорил так тихо, что для того, чтобы разобрать его голос за бесперебойными ударами дождя, пришлось бы как следует прислушаться. Гриндевальд умел прислушиваться. - Я боюсь. Прошу вас, пожалуйста, не оставляйте меня одного.
[indent]Подняв на мужчину опухшие глаза, он выдохнул почти умоляюще:
[indent] - Пообещайте, что не бросите меня.

+1

19

Грань между правдой и ложью очень тонка, не всегда очевидна, иногда вовсе незаметен аи глазу, ни разуму, ни смыслу.  Не всегда очевидная даже умным, не говоря уже о глупых. Грань эта, впрочем, во многом зависело от ракурса, с которого на ней смотрели, как и тог, насколько и в чём желали убедиться, что хотели услышать. И если делать акцепт на последнем. то зачем отделять правду ото лжи, копаться в дерьме ив сё прочее, когда можно наслаждаться тем, чем ты хочешь? Ответ так прост, в самом деле, так прост.
Лучшее, что мог сделать для себя Криденс, так это услышать то, что ему хотелось. Расслабиться, поверить, отбросить сомнения и просто вернуться в ту уютную, пускай и собранную из глины вселенную. Да какую там вселенную: мальчишке достаточно замка, с головой и более чем.

- Не брошу, - коротко сказал он своим неизменным тоном, более ничего не говоря. Ни про условия, ни про то, насколько разные вещи они вкладывали в это утверждение. Бэрбоун желал видеть в этом обещание, а Гриндевальд - цепи. Если когда-то мальчишка пойдёт супротив интересов Геллерта, он в самом деле не не оставит его, в самом деле, лично спровадив на тот свет. Если же не пойдёт, то... так или иначе, имелись повода полагать, что волшебник в самом деле будет рядом до конца. Ради всеобщего блага. Ради высшей цели через частные обманы и обещания.

Мужчина поднялся на ноги, потянув за собой мальчишку. Осмотрелся, усмехнувшись: прекрасно оставлять после себя следы прибывания. Он мог ликвидировать их в минуты, а магглам потребуется на это не один час. Даже жаль, что Министерства не следили за любой магией в магглом мире - это стало бы показательно глупо, радикально неправильно и исключительно приумножило бы число провокаций, как и панику среди населения. Забавы ради, скажем. Но чего не было, того не было.

- Мы аппарируем, приготовься, - да, всё это время могли. Да, так просто. Но... был ли смысл? Нет. Имелся ли он теперь? Да. Бэрбоун успокоился, принял того, кого был готов убить ещё в начале встречи, и теперь не представлял полноценной угрозы. Не в том смысле, что прежде. А дождь, такой уместный прежде, теперь стал лишь прохладной влагой, из-за которой стало мокро, неприятно и почти холодно. Он больше не нужен.

Раздался щелчок, и тёмная воронка в момент перебросила их во временное место обитания  Гриндевальда. Та самая квартира, что совсем недавно почти стёр с лица земли обскур. Теперь снова целая, чистая, невредимая и светлая. Ещё одна занимательно история: Геллерт и кончика палочки к этому не приложил. Министерство само восстановило квартиру несчастного мужчина из Ниццы, тем самым сделав эту квартиру последней в списке тех мест, где мог в принципе скрываться кто бы то ни было. Да, вот так нагло, у всех на вижу и прямо перед носом. Ничего удивительного, впрочем, для страны, которая так и не выработала своей позиции касательно Гриндевальда. А это исключительно в его духе.

- Можешь взять сухую одежду в шкафу. Она будет тебе большая, как проживавшего здесь месье, но я это исправлю, - потому что высушить эту одежду, в которой всё произошло - это одно, там память, энергия и эмоции. А здесь, здесь... здесь был мир за пределами цирка. И не только цирка. - Хочешь чаю? - снимая пальто и левитируя его ко входу уточнил. Формально, потому что да, вы только посмотрите а Бэрбоуна: он трясся, как и был истощён. В первую очередь эмоционально.

+1

20

[indent]Криденс легко подчинился и поднялся следом за магом, опасно покачнувшись на затёкших ногах. Раньше он мог часами простаивать в самых неудобных позах, принимая наказания приёмной матери или читая молитвы перед крестом с распятым спасителем, но те времена давно и безвозвратно ушли. Теперь его колени ныли. Криденс чувствовал себя усталым, словно все жизненные силы выкачали из него без остатка: руки беспомощно болтались по бокам, кровь не согревала, и лицо, с которого вот уже сошёл плаксивый румянец, становилось бледнее с каждой минутой. Жалкая и неприглядная картина, едва ли внушающая ту угрозу, которую должен представлять из себя взрослый носитель обскурии. Сгорбившись от промозглого ветра, Криденс осмотрел набережную - то, что от неё осталось - немигающим взглядом. Кусок парапета, упавший у самого берега, торчал из воды, словно жертва самоубийства; заполненные дождём трещины испещрили некогда аккуратную кладку, а какие-то камни валялись в хаотичном порядке то тут, то там - Криденс не смог бы даже определить, чему они прежде принадлежали. Казалось невероятным, что он сам был виной всем этим ужасным разрушениям. Сейчас они виделись чем-то далёким, чужим, неправильным. Впервые за долгое время Криденсу стало по-настоящему жутко от того, насколько огромная сила скрывалась где-то глубоко внутри него.
[indent]Но если мистер Гриндевальд и был испуган его близостью, то никак этого не показывал. Его спокойствие заставляло Криденса трепетать - ведь сам он был в тихом ужасе от происходящего.
[indent]Уже знакомый хлопок аппарации, а затем - чёрный круговорот, ненадолго вырвавший почву у Криденса из-под ног. Он зажмурился, инстинктивно вцепившись в Гриндевальда настолько сильно, насколько мог - о расщепах ему кое-что рассказал ещё "мистер Грейвс", и Криденсу не очень-то хотелось переместиться куда-нибудь без руки или ноги. Свет ударил в веки буквально через секунду. Вокруг было теплее и, что немаловажно, гораздо более сухо. Открыв глаза, Криденс моментально узнал квартиру - тщательно восстановленная после "взрыва", она стала ещё больше походить на выставочный комплекс из какого-нибудь претенциозного музея. Он посмотрел вниз и увидел на ковре крохотную лужицу, успевшую натечь с его хлюпающих ботинок. Дождь агрессивно стучал по окну, крупные капли, что прилипали к нему, размывали очертания городского пейзажа. Криденс едва распознал в чёрной палочке за стеклом Эйфелеву башню, когда голос мужчины вернул его к действительности. Одежда. Чай. Гриндевальд всё ещё говорил с обезоруживающей безмятежностью, обещавшей исполнение любых, самых смелых и заветных желаний, и ошеломлённый Криденс смог лишь задёрганно закивать в ответ. Его тошнило после аппарации, и страшно было даже подумать, что с ним станет, решись он сделать хоть глоток, но молча кивнуть было гораздо проще, чем объяснить Гриндевальду, почему он не хочет. Самый могущественный волшебник, которого боялась, без преувеличения, вся Европа, предлагал ему выпить чашечку чая. Криденс не без оснований опасался, что, поразмышляй он обо всё этой ситуации немного подольше, лишится рассудка.
[indent]Ничего не говоря, Криденс прошёл в спальню и распахнул дрожащими руками дверцы шкафа. К счастью, пояснять Гриндевальду, откуда ему известно расположение комнат в доме, не требовалось. Без единой мысли в голове Криденс принялся копаться среди нагромождений старой одежды. Вытащил белую рубашку и, действуя исключительно по инерции, стал стягивать с себя промокшую жилетку. Он не имел ни малейшего понятия о том, кем был этот таинственный "проживавший здесь месье", и не очень хотел узнавать, что с ним могло приключиться в дальнейшем. Надевай он вещи мертвеца - и Криденсу было бы всё равно. Мама постоянно одевала его чёрти во что - вряд ли что-то из дома Гриндевальда могло оказаться хуже его протёртого пиджака на два размера меньше. Он снял красную рубашку, сложив её на спинке стула, и ненадолго растерялся, не нащупав на шее треугольник подвески. Подвеска! Он бросил её где-то здесь. Знать бы ещё, что стало с ней после.
[indent]Найденные брюки спадали с него на пол, стоило перестать держаться за шлёвки. Криденс попытался исправить дело подтяжками, но чересчур широкие вещи всё равно смотрелись на нём, словно на пугале. Махнув на это рукой, он прикрыл скрипучие дверцы (ему смутно казалось, что он припоминает, как обскур разломил их пополам) и босиком шагнул прочь из спальной комнаты. Думать о том, что всё, окружающее его, принадлежало Гриндевальду, было невыносимо. Дороги назад у него больше не было - Криденс знал это с того самого момента, как их глаза впервые встретились на парижской набережной. Он ненавидел себя за то, что делал и чувствовал, но хотел верить, что поступает правильно. Это было бы лучшим утешением.
[indent]В конце концов, Гриндевальд никогда не заставлял Криденса являться на встречи, искать ребёнка или переходить на его сторону. Он просто делал так, что Криденс сам желал этого. Трудно было винить волшебника в том, на что сам отзывался с такой готовностью и охотой. Криденс поморщился и так сильно стиснул ручку двери, что прикосновение отозвалось болью в костяшках. Обскура не было.
[indent] - Меня будут искать, - глухо сказал он, вернувшись в гостиную и оглядевшись в поисках волшебника. Краем глаза он пробежался по полу, заглядывая под стулья и столы, невольно надеясь отыскать брошенную подвеску и спрятать её куда-нибудь до того, как Гриндевальд найдёт её первым. Его драматичный жест с демонстративным отказом от подарка теперь казался ему детской выходкой, вынуждавшей его испытывать стыд за собственную импульсивность. - Утром моя подруга заметит, что меня нет в цирке. Мистеру Скендеру это не понравится.

+1

21

Если вам вдруг кажется, что Геллерт Гриндевальд почти всегда и почти везде чувствовал себя свободно, хозяином и вообще, то это будет по большей части правдой. Нет, он имел привычку и переживать, и накручивать, как и не был лишён паранойи - с такими-то амбициями и свершениями! - однако чем дальше в лес, тем более отличной философии придерживался. Он прав в своих намерениях? Прав. Он позволял себе то, что мог? Позволял. И, раз так, то зачем доставлять кому-то удовольствие показными нервами и дискомфортом. Нервничают и зажимаются пускай другие, но никак не властитель и архитектор нового мира. В конце-то концов, почти в любых условиях можно быть найти что-то комфортное для себя, как и улучшить из для себя любимого. До тех самых пор, пока имелся выбор и возможность повлиять на ситуацию. А Гриндевальд делал всё, чтобы эта возможность, хотя бы призрачная, но всегда имелась в его распоряжении. А если была она, то автоматически прилагалось и всё остальное.

Потому нет, на квартире в центральном Париже, ему по факту не принадлежавшей, маг чувствовал себя более чем комфортно и расслабленно. Он создал все необходимые условия, это - результаты его трудов, и Геллерт откровенно позволял себе наслаждаться что комфортом, что собственными достижениями. В конце-то концов, когда даже французское министерство не решило, что с ним делать и как относиться к его идеям, то какие в принципе могут быть проблемы? О, бросьте! Другое дело, что оставаться в Париже мужчина не планировал. У него много свершений впереди, а обилие людей кругом пока что не сказывалось наилучшим из образов. Особенно теперь, когда у него в руках обскурия. И особенно теперь, когда спустя более двадцати лет с момента смерти Арианы маг вновь убедился в том, что эти существа весьма обучаемы. До какой степени, каков их предел - это то, что только предстояло выяснить, и квартира в Париже для этого - не лучшая площадка. Теперь стоило позаботиться и об этом в том числе, чем волшебник уже так или иначе занял свою голову. Ещё до того, как лично встретиться с Бэрбоуном сеодня, если честно.

Простейшая магия, и чай практически сам себя приготовил. Мужчина между тем сменил промокшую, испачканную в пыли и грязи от сыпи парапета одежду, облачившись в свободное подобие серой рубашки и узкие штаны, а волосы высушить - это вообще пустяковое дело. И всё, казалось бы, как обычно: эту квартиру не разрушали, здесь отныне не жил опаснейший обскур, всё в порядке и на расслаблении. И, если подумать, разве была хоть одна причина Гриндевальду ощущать себя отличным от нынешнего образом? Точно не для него; у него тут план даже лучше, чем по маслу шёл, о чём речь вообще.

Геллерт вышел с кухонки и, окинув вернувшегося Криденса взглядом, критически цокнул губами. Эта безразмерная одежда такая показательная, если честно. Полминуты, и вот уже лишняя ткань на штанах стала небольшим жилетом поверх рубашки, а лишняя ткань рубашки - широкими складными рукавами. С подтяжками и бантиком. И ничего не весело. Маг прошёлся к креслу и устроился на нём, закинув ногу на ногу и между делом поглядывая на мальчишку. Кивнул, мол, пускай присаживается. Снова: всё неизменно спокойно, вальяжно и размеренно. Ничего особенного не случилось. Просто "мистер Грейвз" стал тем, кем являлся на самом деле, и они сменили свою локацию. Бэрбоун сам решил пойти с ним вновь.

- У тебя есть подруга? - то ли уточняя, то ли с некоторым удивлением отозвался волшебник, едва приподняв брови. - Пускай ищут. Ты хочешь вернуться, остаться, или чтобы я... разрешил данный вопрос? - на столике появились две чашки чая из горных трав. Согревавшего, успокаивавшего и расслаблявшего.

+1

22

[indent]В кресле Криденс почувствовал себя так же неудобно, как когда-то чувствовал себя в роскошном ресторане в сопровождении "мистера Грейвса". Лишним, словно насильно вставленная в картинку деталь из другого пазла. Парижская квартирка мистера Гриндевальда действовала ему на нервы: возрождала в нём мучительные воспоминания о той боли, что ему довелось пережить в её стенах пару ночей назад, наполняла его тревогой, страхом и отвращением к самому себе. Его сердце билось как птица, угодившая в охотничьи силки, но в глубине души Криденс уже знал, что не будет сопротивляться, когда его усадят в золотую клетку.
[indent]Каким бы облегчением стало узнать, что Гриндевальд околдовал его и силой вынудил поверить горстке новых обнадёживающих обещаний! Наложил на него чары, как на ребёнка из страшных маминых сказок, которого похищали для жутких магических ритуалов лесные ведьмы. Тогда бы Криденс не ненавидел себя так сильно. Он не понимал, как этому человеку удалось превратить презрение, прежде превалировавшее над всеми чувствами, что Криденс испытывал по отношению к нему, в эту грустную, извращённую привязанность, что сейчас вставала слезами поперёк его горла. В носу опять защипало, стало жарко и душно. Криденс глубоко вдохнул носом и, испугавшись задохнуться, ослабил узелок на шейном бантике. Он был очень несчастен. Постоянная необходимость держать себя в руках, сжимая трясущиеся губы, придавала его побелевшему лицу то выражение самоистязания, что когда-то являлось его неотъемлемым спутником на протяжении долгих двадцати лет.
[indent]На мужчину он старался не смотреть, едва ли не игнорировал его присутствие в комнате: даже не повернулся в сторону волшебника, когда тот заговорил с толикой удивления в своём обволакивающем, точно воск, голосе. Для Гриндевальда никогда не было проблемой отыскать его слабые места, и плохо прикрытые за маской отстранённости страдания, что Криденс испытывал, заставляли его ощущать себя до беспомощности уязвимым - почти что обнажённым, несмотря на весь этот любезно предоставленный наряд. Криденс убеждал себя в том, что ему противно даже прикасаться к чему-то, что было собственностью Гриндевальда, что он сжёг бы и рубашку, и жилет, и этот чёртов бантик, только предоставь ему такую возможность, но продолжал послушно сидеть в кресле, как покорная собачка, знающая своё место рядом с хозяином. Он принял и сухую одежду, и кров, и оказался готов принять даже горячий чай. Оставалось только поражаться собственной двуличности.
[indent]Что он собирался делать? Жить под покровительством международного преступника?
[indent]Взяв в руки одну из чашек, Криденс приказал себе сделать глоток. Ему стало теплее, а успокаивающие травы вымыли из него чувство тошноты. Он стал пить чай маленькими глотками, как заведённый, пользуясь этим, чтобы не отвечать сразу. Криденс не мог с уверенностью утверждать, что подразумевал волшебник под "разрешением данного вопроса", и ему становилось дурно при мысли о том, что его цирковые знакомые могут оказаться вовлечены в эту отвратительную историю. Это были его личные дела. Его и Гриндевальда. Ему не хотелось впутывать в них ни мистера Скендера, ни Бориса, ни, тем более, свою подругу, что была незаслуженно добра с ним на протяжении всех этих пяти месяцев в Европе. Все они были здесь не при чём. Однажды невинные люди уже пострадали по его милости.
[indent]В конце концов, он кивнул, отвечая на первый вопрос Гриндевальда.
[indent] - Не нужно её трогать, - предупредил Криденс, опасаясь, что в будущем волшебник может захотеть использовать её как дополнительный рычажок воздействия на него, - я всё равно пойду с вами. Дайте мне время, и я уйду из цирка.
[indent]Потускневший голос его не выражал ничего, кроме безграничной усталости. Он выглядел столь скверно, словно находился на грани смерти последние три часа. Цирковое представление "мальчика-разрушителя", разгром набережной, аппарации - ничего из этого не прошло бесследно. Криденс давно не пребывал в состоянии обскури столь длительное время. Его клонило в сон и, несмотря на попытки сидеть прямо, его голова неумолимо тянулась к спинке кресла, ища хоть какую-то опору. Мнительному по своей природе Криденсу казалось, что она болтается на тоненькой ниточке, и любой наклон в сторону может лишить его тело хрупкого баланса. Ему хотелось закрыть глаза и позволить себе "отключиться", но напряжение, которое он испытывал в компании Гриндевальда, не давало ему воплотить своё желание в жизнь. У него больше не оставалось сил на осознанную трансформацию в обскури, и Криденс чувствовал себя непривычно беззащитным, словно безоружный человек перед гигантской ядовитой змеёй. Кажется, мистер Гриндевальд действительно зачем-то хотел помочь и не собирался причинять ему вред, но Криденс не мог по-другому. Он привык проживать свою жизнь в ожидании удара, и уже знал, что иногда удар этот может быть нанесён из самых неожиданных мест.
[indent]Криденс взялся за чашку двумя руками, чтобы не расплескать, и вновь приник к чаю губами. Страх быть отравленным пришёл как-то поздно и, если честно, не был воспринят мозгом, как реальная угроза. Если Гриндевальд хотел его убить, то гораздо проще бы было сделать это там, на разрушенной набережной, когда он плакался в пальто и не видел ничего вокруг себя. Теперь убийство не имело смысла. Как для обскура, так и для Гриндевальда.

+1

23

- Ты думаешь, я вижу смысл удерживать тебя посредством шантажа? - "ещё и такого сомнительного", - отозвался мужчина с задорным скепсисом, который вполне можно было принять и за обиду, и за переоценку коварства-злобности-желания Гриндевальда. - Я скажу тебе кое-что, Криденс, а ты слушай меня внимательно, - маг сделал глоток чая, собрав руки на колене той ноги, что была устроена поверх другой. - Если бы мне нужна была твоя сила, просто твоя сила, или твоё соучастие, просто твоё соучастие, ещё там, в Нью-Йорке, я мог бы подчинить твой разум и сделать безвольной куклой. Без проблем и сопротивления. Ни тогда, при незнании, ни сейчас, при знании, обскурия не смогла бы помешать этому, - Геллерт не говорил излишне эмоционально, как и бесцветно не звучал тоже. Он рассказывал то, что могло бы быть, и расставлял по полкам то, чего не случилось. Давал повод мальчишке подумать, может быть увидеть волшебника с иного ракурса. А может и оправдать, или даже пояснить, себе самому собственную мотивацию. Каким бы добром или злом Геллерт не являлся, по факту мир не был ему безразличен; ни мир, ни те занимательные, не тривиальные истории, способные его развлечь и отвлечь от скуки (одинокого) гениального ума. Криденс, так или иначе, изначально являлся особенной историей. Тогда - немного. Теперь - действительно. На суть оно не слишком влияло, если рассматривать под этим углом. - Откровенно говоря, я мог бы сделать так и во время сегодняшнего выступления, и на набережной, да хоть прямо сейчас. Ты не сможешь мне помешать - это факт. Но мне это не нужно, - ещё один глоток чая. - Ты не политический противник или кто-то из того в корню заблуждающегося мира, заслуживающий лишь язык шантажа, угроз и давления. Ты имеешь право принимать решения и видеть всё собственными глазами, не под чарами. Как, впрочем, и принимать последствия своих решений, особенно если те оказались... неправильным, - "если бы ты отказался идти со мной и снова попытался меня убить".

Ненадолго Гриндевальд замолчал и даже увёл от мальчишки взгляд, дав ему время на размышление, переосмысление, отдых - что угодно. Напряжение и оставшиеся подкожные сомнения читались в Бэрбоуне не хуже безысходности и внутренней безвыходности, и было бы неправильно это игнорировать. Не игнорировать - значит воспользоваться, не прикасаясь, чтобы само приняло необходимое положение. Необходимое Геллерту, разумеется. Самое долгосрочное, прочное и преданное - это то, к чему человек пришёл сам, а не в чём его пытались убедить без принятия. Криденс, что очевидно, уже не только принял и смирился, но и воодушевился всем тем, что пристало в его судьбе с (очередным) появлением в ней Геллерта Гриндевальда. Превентивно разобраться с потенциальными нюансами - это позволительно в случае данного мальчишки.

- Если у тебя есть вопросы, Криденс, спрашивай сейчас. Самое время, пока мы пьём чай, - спокойно добавил он спустя полминуты молчания или около того, закинув голову назад вместе с корпусом и прикрыв глазах. Чашка оставалась в одной руке, в то время как в пальцах второй мелькнули знакомые очертания. Цепочка ловко перекручивалась между пальцами, а сам медальон то и дело играючи проскальзывал между ними. Так, ни к чему и ни о чём, разумеется. И конечно же не для того, чтобы Криденс заметил. Он ведь так показательно оставил подарок "мистера Грейвса" в разрушенной квартире. Значит, эта вещица ему больше не нужна. О да, именно это и значило.

Отредактировано Gellert Grindelwald (Вчера 19:30:44)

+1

24

[indent]Да, в какой-то степени Криденс полагал, что мистер Гриндевальд может начать удерживать его при себе силой. Криденс пока ещё не знал, на что тот был способен, и инстинктивно опасался этого загадочного "неизвестного". Даже если жёлтая пресса и преувеличивала на его счёт, приукрашивая деяния волшебника и приписывая ему способности, которыми тот не обладал и в помине, не могли же ошибаться абсолютно все из них, называя Геллерта Гриндевальда величайшим тёмным магом двадцатого столетия. Обыкновенные американские авроры, даже не какие-нибудь специально обученные для сражения с обскурией бойцы, что атаковали Криденса пять месяцев назад, отвесили ему добрую порцию боли, а Гриндевальд превосходил их всех вместе взятых. Что-то, да это всё-таки значило. Несмотря на существование бок о бок с магическим цирком, которое Криденс влачил уже весьма внушительное время, его знания о волшебстве, а так же о том, чем оно могло ограничиваться, оставались спутанными и бессвязными. Мистер Скендер был не слишком-то заинтересован в его обучении: гораздо выгоднее было представлять его как чудо природы, не мага и не маггла, и наслаждаться кассовыми сборами, а не корпеть с ним над книжками и домашними заданиями.
[indent]Криденсу смутно казалось, что обскурия, уже однажды спасшая его от верной гибели, способна защитить его от всего на свете. Но обскурия не мешала Гриндевальду аппарировать без предупреждения (что уж говорить о разрешении!), позволяла направлять на себя волшебную палочку и видоизменять одежду своего драгоценного носителя. В конце концов, обскурия не была его ручным псом: Криденс не всегда мог воззвать к ней по своему желанию, и не вполне мог отвечать за все действия, произведённые им в перевоплощённом состоянии. Он много тренировался и, как ему казалось, достиг определённых успехов, однако можно ли было с уверенностью утверждать, что своенравная обскурия не даст мистеру Гриндевальду в самом деле наложить на него какое-нибудь хитроумное заклинание? Да Криденс понятия не имел, как это всё работало! Он стиснул зубы, нервно постукивая ногтем по чайной чашке и не отвечая какое-то время.
[indent]Очевидно, саркастически подумал Криденс, мистер Гриндевальд имел огромный опыт наложения заклятий на совершеннолетних обскуров, раз смел заявлять об этом с такой самоуверенностью.
[indent]Раздражение вспыхнуло в нём раньше, чем Криденс это понял - и так же быстро схлынуло. Он был слишком слаб, чтобы дать полноценный отпор. Он ничего не хотел. Хотел только, чтобы перестала кружиться голова, и чтобы руки его не тряслись на глазах Гриндевальда так обличающе унизительно. Когда-то давно мистер Гриндевальд побрезговал наложить заклинание повиновения на жалкого сквиба, но он сделал с ним вещи гораздо более ужасные, и плоды этих вещей Криденсу приходилось пожинать до сих пор. Он не думал, что это когда-нибудь пройдёт. Невидимый и самый болезненный шрам на его теле, оставленный "мистером Грейвсом", когда-то пополнил печальную коллекцию Криденса, а теперь невыносимо гнал его к волшебнику, словно был связан с ним красной нитью. Никто не запирал двери, никто не удерживал Криденса в квартире против воли. Он мог, вероятно, уйти в любую минуту - никто бы не побежал за ним, умоляя остановиться или угрожая расправой. Потому что и мистер Гриндевальд, и сам Криденс были прекрасны осведомлены: он всё равно вернётся. Он не может не вернуться.
[indent]Не в силах больше этого выносить, Криденс поставил чашку на стол и, сложив руки на груди, дал своим глазам немного отдохнуть. Гриндевальд молчал, и Криденс вслушивался в отдалённый гул ветра и дождя, бушующего снаружи. В цирковом шатре было бы зябко и неуютно в такую погоду. Он попытался представить, что сказал бы на такую слякоть человек-амфибия, и не смог. Воспоминания о вечерах, проведённых в обществе магических чудаков, о подготовке к праздничной ярмарке и репетициях перед выступлением теперь казались призраками прошлого, далёкими, как память о жизни в салемской церкви. Старое церковное здание, в котором он провёл свои несчастливые детство и юность, продолжало стоять где-то на Пайк-Стрит, но настоящий Криденс больше не мог вернуться в него. Он не мог вернуться и в цирк. Гриндевальд играючи бросил спичку, спалив соединяющие Криденса с прошлым мосты, а Криденс охотно подливал масла во всепоглощающий огонь. Глупый, привязавшийся к доброму волшебнику мальчик. Он всегда им был и останется. Гриндевальд мог сменить сотню имён и лиц, но оба они, в конце концов, оставались теми, кем являлись всегда.
[indent]Спокойный голос мужчины вновь нарушил тишину, и Криденс медленно открыл глаза. Дыхание его вмиг перехватило. Подвеска. Это была его подвеска, Криденс был готов поклясться в этом собственной жизнью. Он молчал, проглотив все слова, смотрел на вращающуюся в пальцах мужчины цепочку немигающим взором и сперва ничего не почувствовал за полным оцепенением. Волна боли обрушилась на него так внезапно, что Криденс оказался не готов: схватился за уголок стола, будто собрался то ли бежать, то ли броситься на Гриндевальда и бог знает зачем отобрать подвеску. Его глаза потемнели от желания получить подарок назад, хоть Криденс и не понимал, что стал бы с ней делать после: прижал к себе или бросил в камин, как скорбное напоминание о предательстве, когда-то разрушившего его до основания. Усилием воли он заставил себя отвернуться.
[indent] - Вы не знаете, что случилось с Модести? - задал вопрос Криденс спустя паузу, в течение которой он только и делал, что пытался заново научиться нормально дышать. Голос его лишь чудом не дрогнул. Судьба одинокой Модести, маленькой девочки, брошенной им по другую сторону океана, не давала его измученному сердцу покоя. Любовь к ней - тихая, нежная и правильная - оставалась единственным человеческим, что, как ему казалось, до сих пор жило в нём. Если бы он только знал, что она здорова и счастлива в своей новой семье, о, господи, если бы он только знал это наверняка, то научился бы вновь спать спокойно. Не встретив понимания, Криденс объяснил: - Моя сестра. У неё светлые волосы, длинные и прямые. Она была в доме, когда... - Он решил не договаривать. Зачем? Они оба знали. - Тогда.
[indent]Гриндевальд был последним, кого Криденс видел с ней. Если произошло то, чего Криденс так боялся, он мог стать свидетелем. Наверняка он ожидал не этого, когда предлагал своему "гостю" задать интересующие его вопросы, но Криденс провёл слишком много дней в нескончаемом ожидании шанса узнать хоть что-нибудь, и не мог так бездарно упустить его из-за гордости.
[indent] - Обскур ведь не убил её? - спросил Криденс опавшим голосом, обращаясь к входной двери. Перевести взгляд на мужчину ему мешал страх. Страшно было прочитать ответ в выражении его лица. Криденс предпочёл бы не знать его, если ответом было "да". - Прошу, скажите, что с ней всё в порядке. Если я... Боже, - вздохнул он, призвав к забытому богу и уронив лоб в нагретые чашкой ладони, - я так хочу найти её. Неужели мне теперь всю жизнь придётся прятаться?

Отредактировано Credence Barebone (Вчера 23:31:45)

0


Вы здесь » KINGSCROSS » Внутрифандом » we'll meet again