срочный розыск:
» ТЕХНИЧЕСКАЯ МИНУТКА от 10.12.2018 г.
» ЧЕРНЫЙ СПИСОК от 04.12.2018 г.
» ОБЪЯВЛЕНИЕ от 04.12.2018 г.
» НОВЫЙ ДИЗАЙН от 04.12.2018 г.
» ЧЕРНЫЙ СПИСОК от 23.11.2018 г.
объявления:

KINGSCROSS

Объявление

Рейтинг форумов Forum-top.ru

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » KINGSCROSS » Внутрифандом » when the moon shines red


when the moon shines red

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

http://s7.uploads.ru/8Z02s.gif http://sd.uploads.ru/95lIT.gif
- - - - - - - - - - - - -- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

МЕСТО И ВРЕМЯ: Огаста, штат Мэн, США | осень, фаза полной луны;

УЧАСТНИКИ: Loki & Baldr;

О П И С А Н И Е
за ними уже идут
                                   собаки взяли след
                     охота началась

+1

2

[icon]http://s5.uploads.ru/QovSR.gif[/icon][sign]http://s3.uploads.ru/zQZU1.png http://s5.uploads.ru/CRdhT.gif http://sg.uploads.ru/wrYjB.png
when the wolves come out of the walls
they will come out nowhere
[/sign]

///
i've  a l w a y s  been afraid
tripping on my feet
getting down on my knees
with words too hard to speak

http://s7.uploads.ru/Fw46r.gif

У каждой по-настоящему горячей цыпочки должен быть свой секрет.

Особый, ни с чем не сравнимый — больше корысти, больше алчности и изобретательности — ну вы знаете эти женские штучки!

Мстительность и безжалостность некоторых особенно запала мне в душу — взять ту же Хейди, более известную под именем Гулльвейг — потрясающе соблазнительная, дикая, как лесной огонь, и, ко всему прочему, мечтающая сравнять весь Асгард с землёй.

Разве я мог устоять? Или, точнее, разве я могла не воспользоваться этой удачной интрижкой?

Ладно, я знаю о чём вы подумали.

В свою защиту скажу лишь одно — даже примерив юбку, я остаюсь мужчиной с вполне себе рабочим ментальным членом. А вот с логикой у меня всегда было не очень.

Но ведь ты, читатель, и не собирался её здесь найти?

Это и есть мой секрет — скучный, однообразный, давно ставший частью этого злоебучего мира — сегодня ты на вершине мира, куришь травку и не задумываешься о будущем. Ты, приятель — как ни крути — чёртов бог и есть ещё похер в похеравницах. И это тебя устраивает, в большей или меньшей степени — сколько бы дерьма ты не повидал за свою долгую, как это вступление, жизнь.

А потом случается завтра.

Тут-то и зарыта собака.

Завтра случается так внезапно, что всё летит под откос — ты, твоя однообразная жизнь, твои скучные планы и даже твой член. Остаётся лишь пара смятых купюр и жмущий тебе лифчик.

Счастливого пути, Атрей, сын Кратоса.

Наслаждайся, Локи, сын Лаувей.

И я наслаждаюсь — сквозь хрустящий под ногами гравий, сквозь звуки удаляющегося междугороднего автобуса, сквозь пыль и дрожащие от холода руки.

Надо было прихватить куртку с более длинными рукавами.

Ну и где же ты сейчас, детка?

Я топчусь на месте, панически оглядываюсь и едва решаюсь сделать первые несколько шагов — чёрт пойми где, чёрт пойми зачем.
Чёрт тебя подери, ты это слышал, братец?

На мне эти омерзительные сапоги выше колена, да и видок у меня что надо — я бы назвал его «отсосу за двадцатку» - я трясусь как наркоман, постоянно оглядываюсь и нервно поправляю слишком короткую для этого сезона юбку; в общем, та ещё поехавшая чика в одичалом пригороде.

А вокруг — после вечно живого, вечно влекущего Манхэттена, моего большого города, который никогда не засыпает — я словно оглох и разом ослеп, побив беднягу Хёда в приступе внеочередной жалости к собственной персоне.

Милости просим — именно это я прочитал в глазах двух первых встречных. Высокие, запущенные, небритые и голодные, точно демоны — в шрамах и строительных куртках с отражающим покрытием. А что за аромат — даже пасть Фенрира теперь кажется яблочным садом.

Их что, мыться не научили?

— Заблудилась, малышка? — брови у меня самопроизвольно поползли наверх, а потом я, наконец, вспомнил; ах да, я — напуганная, забитая всеми шлюшка, этакая крошка Сью в поисках папочки на ночь. Вполне определённого папочки — если повезёт.
Посмотрим, настолько я всё тот же счастливчик.

— Почти, — чёрт возьми, и голос какой непривычный — сладкий и в то же дикий, совсем как у Хейди. Я и сам сейчас просто стерва с глазами рыси — вот только напуганной до чёртиков. Даже забыл всю гладко-выдуманную историю — в дороге перебрал их с тысячи — от потерянной любви, до папочки на одну ночь из Вегаса. Да и свой талант в речи куда-то успел проебать.

Язык у меня просто не чесался.

— Ищу некого Барта, Барта Брекке, обещал встретить, но похоже, парень от нетерпения потерял счёт времени. — я стоял, переминался с ноги на ногу и тупо улыбался, -  ну знаете это выражение на лице недальновидной шлюхи — и только и думал, вот бы поскорее убраться. Свалить куда угодно — даже в глубокую и сырую, как дыра твоей мамаши, Вальхаллу. Но вместо этого получил двух переглянувшихся остолопов.

И тут я почуял их вонь не только носом.

— А если я скажу тебе, крошка, что ты его нашла? — надо же быть богом коварства и не продумать такой мелочи! Ведь любой из них мог быть им — и не им одновременно — и как, чёрт побери, быть? Сказать правду, что начертил руну прозрения и засёк то немногое, что удалось да осталось? А что если он уже не здесь? Что если я остался один — совсем один — что если я не успею, не убегу и сдохну в бездонном брюхе своих отпрысков?

Паника с такой силой ударила в голову, что я едва не разрыдался.

Разумеется, я вовсе не плакса — кто это сказал? - это всё гормоны и неприятные последствия моего обращения.

Да, страх был моей первой эмоцией при появлении в Асгарде — но то, что я испытывал сейчас, или, если точнее, испытывала, не шло ни в какое сравнение. Я замёрз, был потерян и страдал морально — и так случалось всякий раз, когда я слишком долго находился под чуждой мне оболочкой. В чужом, не созданном для меня, теле.

Я становлюсь ей, — думается мне.

Я опять становлюсь женщиной до мозга костей.

И это открытие мне очень не понравилось.

— Неплохая попытка, но мы созванивались. По видеосвязи. — шлюха с которой созваниваются — поищи такую, но рыбка, похоже, клюнула и приняла мою ложь как нечто должное; не в этот раз, приятель. И не в этой жизни.

Если я как можно скорее не уберусь отсюда, мы все вместе сделаем этому миру ручкой.

И вот я уже мило улыбаюсь двум задумчивым хренам, а через мгновение перехожу на быстрый шаг. Не забыв показать двум охулам всё, что о них думаю.

Снова «беркана», вновь прозрение.

Я черчу руну в воздухе как сумашедший — осматриваюсь, кутаюсь в куртку, кляну весь свет в чём непопадя — и тонкая нить прошлого выводит мне к строй площадке. Ну вы знаете — все эти штучки, которые совершенно не вяжутся в моём имидже. Грязно, пыльно, слишком опасно — если честно, я из тех, кто предпочитает сохранить полный комплект пальцев — я бреду, поправляю порядком изнывающие сиськи (а они у меня вполне даже ничего, и жопа недурственная; это нормально, что я задумываюсь о том, что не отказался бы себя трахнуть?) и ловлю на себе странные взгляды.

Разумеется, я всё понял. Не каждый день в это захолустье приезжает городская шмара, чтобы найти какого-то кента; не каждый день спрашивает в городке и про стройку, прежде чем нагрянуть после последнего междугороднего автобуса.

И не у каждой из них задница, хотя бы вполовину моей.

Будем честны — да я просто сраное восьмое чудо света на их головы — и лучшее, что могло случиться на этой проклятой стройке.

Сегодня она точно станет проклятой.

Нить кончилась, но Бальдра нигде не было.

Меня колотило — как я и думал, братец мой названный тоже не дурак (говнюк, тебе что, на месте не сидится?), а следы заметать его учил мастер — ваш покорный слуга собственной персоной. Но как же это было давно — словно совсем в другой жизни. А что же касалось этой…

Я застегнул куртку почти до носа и призадумался, пока ко мне направились двое озадаченных  рабочих. Выводы напрашивались неутешительные; первый: вскоре мой братец-близнец станет вполне себе близнецом-одиночкой. Печально и до чёртиков грустно, но видит одноглазый старик, говорю как есть. Мне, крошке в мини не по сезону, детке в которой есть je ne sais quoi (некая изюминка) — крышка; я будущая покойница.

Вывод второй: если не убью, то хотя бы попробую забрать одну из этих тварей с собой, хватило бы волшбы.

Покосившись на браслет-фермуар на моей левой руке, усыпанный рунами и кельтскими письменами как небо — звёздами, я уже хотел спросить, найдётся ли у кого угостить даму горячительным, как вдруг.

Теперь меня трясло от переизбытка радости.

Солнце огню не всегда товарищ, но тут я (и не забывайте, что ещё женщина) разрыдался. Он был всё тот же (ну почти — время никого из нас не пощадило), но какое розе не давай имя — она всё равно будет источать всё тот же аромат, верно? Вот и я надеялся, что мой братец не оставит в беде старого-доброго трикстера.

И тут нагрянули все эти бабски мысли, снова.

Я отметил твёрдость походки (да какая сейчас разница?), ширину плеч (вы же это не серьёзно?), даже движения напряжённых бёдер (я говорю завязывай, чёрт тебя возьми!) — во всём это вот, ещё бы пару дней, и кто знает… но вместо этого я заорал его имя, настоящее имя, своим диким бабским голоском на грани полу истерики.

Заорал — и тут же бросился к нему, пока в мою фигуру вцепился бесцветный взгляд — тусклый и хмурый, как ненастье. Как весна с проливными ливнями; наверное он хотел прибить меня прямо там, на месте — оценивал меня как угрозу, но в тот момент я бежал быстрее самой зожницы Скади; и, не дав даже опомниться, тут же вцепился в него, словно азартный игрок в свой долгожданный выигрыш.

— Ты настоящий? — идиотский вопрос, конечно он был настоящий, но эйфория (что ужаснее — женская эйфория) накрыла меня с головой. Я мог признаться ему в любви, подарить собственный меч мысли и переписать на него квартиру на Манхэттене — только попроси об этом. Но вместо этого мой названный братец и рта не успел открыть — ушат пережитых страхов и бабских страданий сдержать мне уже было не под силу.

Кажется, я плакал, пытался что-то сказать, кричал на него и бил кулаком в его грудь — и всё это одновременно. Просто цирк и мелодрама на выезде - я даже рад, что почти ничего не помню, ни слёз, тем более слов. И вся эта сопливо-слезливая сцена сопровождалась нелепыми попытками дотянуться, прижаться лбом — как в старые добрые времена. Вот только теперь я был на добрую голову ниже — наверняка со стороны было то ещё зрелище.

Скандинавская мыльная опера — просто закачаешься.

И тут мой словарный запас, как трухлявый кран, окончательно прорвало. Получилось выдать даже что-то членораздельное; вот, например:

— Тень,  хаос, демон, Сурт, выбери что больше нравится. Волки идут. — меня вновь затрясло, я ошалело огляделся, словно наконец-то вспомнил, зачем я здесь: — Пожиратели солнца и луны вышли на охоту.

Если точнее — Сколль и Хати; мои вечно голодные и потому не слишком любимые внуки. И, по совместительству, пожиратели всего, что под руку (или правильнее сказать под лапу?) подвернётся. Большие детки — большие бедки, так ведь говорят?

Особенно если ты — несмышлёный скандинавский божок, запертый в хилом женском теле.

Видят все девять миров, как же холодно и как же болят эти чёртовы сиськи!

Отредактировано Low Key Lyesmith (2018-08-26 18:36:54)

+3

3

Uada - The Wanderer

Ему нравилось стоять за отбойным молотком. Всё кряхтит, грохочет, огромная железяка вгрызается в асфальт, в твёрдые породы земли, и в этом пережёвывании была какая-то своя прелесть. К нему никто не подходит, он работает, и весь мир ждёт, пока он закончит, когда прекратится эта выворачивающая наизнанку, кричащая музыка.
[indent]Это немного напоминает его бытность шаманом. Никто не беспокоил его без веской на то причины, Бальдр стоял в кругу племени, бил в свой бубен да призывал духов природы на свой голос: и те шли, каждый халтиа был обязан прийти. И все признавали, при скверном молчаливом характере этот парень был хорош, и отвлекать его – себе дороже.
[indent]На этой пыльной платформе Огасты, где возводился новый торговый центр, и подготавливалось место для парковки, его считали зэком. Не тем, кто раз отмотал условный или относительно недолгий срок, о нет, росписи татуировок неизвестного значения на его теле давали несведущим ложные выводы: этот парень из породы тех уголовников, кто в тюрьме привык жить. Такие, стоит им покинуть стены, отороченные колючей проволокой, уже замышляют какое-нибудь идиотское преступление, чтобы их поймали и вернули назад. У таких как Барт Брекке, думали местные, дом один, и имеет он зарешёченные окна.
[indent]Он тут уже три недели, а о нём так и не известно почти ничего, только возраст, семейное положение («Никакое», – хмыкнул Барт), да имя-фамилия, происхождение последней глухие провинциальные мужики с тремя классами образования идентифицировать не могли. Единственное умозаключение, которое они приняли единогласно, это то, что этот парень точно не из Огасты и даже не из Портленда.
[indent]С самого утра его мучили дурные предчувствия, солнце заволокло тучами, а глаза Бальдра отливали цветом чернёного серебра. Он потому и выбрал тяжёлые виды физического труда – легко отвлекаешься, быстро переключаешься, а ночью видишь сны без сновидений. Однако сегодня это не работало, уши закладывало от перепуганного хора шепотков даже сквозь наушники, асфальтовая крошка, обильно летевшая в жёлтые стёкла противоударных очков, не могла скрыть образы корней дремучего костяного леса, растущего неподалёку. Бальдр нетерпеливо вырубил молоток и оставил его на лежавших внахлёст ломаных плитах старого асфальта, которые напоминали о столкнувшихся по весне исполинских льдинах на побережье Норвежского моря. Он поднял взгляд наверх, к небу, и увидел красный диск супротив белого золота солнца. Бальдр снял жёлтые пластиковые очки, поморгал, но видение Кровавой Луны никуда не делось. Бальдр сглотнул и подумал, что вечером нужно будет сложить сейд из камней в костяном лесу неподалёку, по крайней мере, костяным его видел сам Бальдр.
[indent]Беспокойство нарастало. Для видимости какой-то деятельности он подхватил пустой таз под сухой цемент, отошёл в сторону, лямка рабочего комбинезона съехала с голого плеча (И как тебе не холодно! – с напускной завистью причитали коллеги), да так в стороне он и остался. Едва успел пристроить таз рядом с пузатыми мешками цемента, как мир наполнился громом его имени. В ушах зазвенело, Бальдр зажмурился, неуклюже скидывая с головы и каску, и наушники, а как развернулся, то попался в лапки к какой-то девице. При взгляде в её глаза по сердцу как будто полоснули бритвой.
[indent]– Ты… – одними губами произносит Бальдр, и весь мир залило алое сияние невидимой луны: было в этой встрече что-то злое, неотвратимое. Руки сами собой тянутся вверх, обвивают хрупкие плечи, а Бальдр смотрит с вызовом вверх, наблюдая, как сверкают ржавые молнии и по низко нависшим облакам разливаются реки венозной крови, сворачиваясь в углублениях. А затем смотрит вновь в перепуганное напудренное лицо, которое, казалось, вот-вот будет залито горькими слезами.
[indent]– Тш-ш-ш, – успокаивающе шипит он, по-отечески поглаживая завитки волос, и периферийным зрением замечает, как миллиметр за миллиметром отваливаются челюсти у других рабочих, имевших честь лицезреть этот концерт на уровне оперетты в Берлинской филармонии.
[indent]Søstera mi, – оговаривается Бальдр, ненавязчиво представляя девушку окружающим; те, кажется, поняли и вернулись обратно к своим делам.
[indent]Она что-то лепетала, и лицо её распадалось в глазах Бальдра на сверкающие осколки, иногда проявляя истинный образ, настоящий, тот, что всегда горел неудержимым пламенем, и чьи руки оставляли на нём пузырящиеся опалённые отметины. Пытка какая-то, ей богу.
[indent]– Коль так, нам надо идти, – он верит, он понимает, он, чёрт возьми, знает. Чувствует, как над головой сворачивается в кольцо воронка рока, и что чьи-то когти сейчас роют землю, ступая за ней след в след.
[indent]Бальдр хватает свою кожаную куртку и врёт прорабу, что в последнюю неделю отработает больше, если тот сейчас его отпустит. Старине Биллу было достаточно одного взгляда на побледневшее лицо «сестры Барта», чтобы махнуть рукой и снисходительно кивнуть – у Билла была любимая дочь примерно того же возраста, что и личина, в которую вырядился Локи.
[indent]«Локи», – он произносит это имя только у себя в голове и глядит через плечо, хватая его за выряженное в браслеты, тонкое, как берёзовая пёстрая ветка, запястье, стискивает, наверное, чуть сильнее, чем требуется, и уверенно ведёт за собой.
[indent]Мотель, в котором он обосновался, фешенебельностью не отличается: половицы проела моль, штукатурка периодически посыпала Бальдра хлопьями и пылью, точно поддельным снегом, а вода отдавала по утрам ржавчиной и запахом тухлятины. И это не считая общего ощущения какой-то сырости в этом помещении; но зато не холодно, дёшево, пожилая горничная Катрин убирается на совесть, а в кафе в пяти метрах от мотеля готовят вкусные ванильные блинчики и подают недурственный чёрный кофе. Через дорогу от мотеля был бар, который, скорее всего, только что открылся.
[indent]Бальдр, взмывая по жестяной наружной лестнице на верхний этаж мотельного бокса, отпустил руку Локи и принялся нашаривать в кармане ключи от номера.
[indent]– Заходи, – сказал он, щёлкая замком и отворяя дверь в номер. По периметру дверного проёма на двусторонний скотч были приклеены лёгкие необработанные деревяшки с лихорадочно нацарапанными на них рунами.
[indent]– Сколько у нас есть времени? – оставляя куртку на крючке, интересуется Бальдр, закрывая дверь на замок изнутри и садя его на цепочку, затем подошёл к окну и спустил жалюзи.
[indent]Бальдр стянул рабочий комбинезон, оставшись в одних боксерах, и принялся спешно искать свои джинсы, какую-нибудь майку и носки в большой спортивной сумке, которую он почти никогда не разбирал и не рассовывал свои скудные пожитки по шкафам.

+3

4

[icon]http://s5.uploads.ru/B35lw.gif[/icon][sign]http://s9.uploads.ru/Y56JI.png http://sd.uploads.ru/0sGDi.gif http://sd.uploads.ru/Qg15V.png
when the wolves come out of the walls
they will come out nowhere
[/sign]

///
i’m quite sure that you will find one
n e e d l e s, fire, wings
and other devil things
i’m sure your ways are meant to hide one

http://s3.uploads.ru/MgnKh.png

Обычно я не ищу проблем – проблемы, как и мои бывшие, предпочитают сами находить меня; и все что-то от меня хотят, и всем что-то от меня надо.

Знаете что? Это бесит – и даже слишком! Нет, не подумайте, что я не заслужил такого отношения — видит мой старый приятель Рататоск — с рукой на сердце я признаю что не создан для всего того, что вы, смертные, называете стабильными отношениями. Меня тошнит от телячьих нежностей, я ворочу нос от запоминания годовщин (вполне резонно для сущности, у которой и дня рождения толком нет), а слащавые пробуждения по утрам с романтичными завтраками в постель вызывают у меня непреодолимое желание свалить нахрен да подальше первым междугородним рейсом.

Довольно, кхм, специфично для того, кто не раз был окольцован?

Как, я вам ещё не рассказал?!

Ну тогда слушайте – за мою долгую и зажигательную карьеру в роли бога, романов и браков на моём счёте накопилось столько, что и не сосчитать. И это ещё не считая интрижек и ничего не обязывающих обе стороны совместных ножей (хотя были и остаются те, кто настойчиво пытаются меня исправить, смех да и только). Не тешьте себя надеждами – я это я, чёрт из грёбанной табакерки, тот, что прозван Сириусом и Греческим огнём, хитрец и проказник всех девяти миров. Локи Счастливчик, Локи Великий лжец. Серьёзно, я очень любвеобилен и совсем не стыжусь этого; а где вы видели демона, который этого стыдится?

И вот, в очередной промежуток времени, когда я не то, чтобы совсем думал головой, мне посчастливилось повстречать Энджи — Ангрбоду, если так будет угодно — безумную, мстительную, злую и хладнокровную ведьму из Железного леса. Словом, она воплотила в себе все качества, которые я так превозносил — и тут всё и закрутилось.

Сбегая к своей новой любовнице от добропорядочной жены, я убеждал себя в том, что это — всё это — мой скрытый протест против правления Одина. К чёрту тебя, мир, к чёрту тебя, одноглазый старик — я чувствовал себя королём среди богов и поступал примерно так же, пока

Всегда есть это блядское «пока».

Ну вот, весь кайф мне не поломало нежеланное потомство.

А ведь всё было так замечательно, просто улётно; жаль, что я вечно забываю, что такая моя... кхм…. активность не проходит бесследно; я действительно отвлёкся от цели свержения старика с трона, а Энджи с благосклонностью царицы скоро «одарила» меня тремя пищащими пеленками — умненьким волчонком Фенриром (будущий так себе папаша двух так себе ублюдков), полусгнившей дочуркой Хель (Энджи бы стоило провериться, ведь со мной точно всё тип-топ) и гигантским извивающимся, мать его, змеем по имени Ёрмунганд (не спрашивайте, я всё ещё думаю, что она чихнула).

Но не будем углубляться — скажу лишь, что поступил вполне честно (а не соврал как обычно) — и признался, что нога моя не ступит больше в Железный лес, пока здесь будет жить… это… конечно, я имел в виду змея — (ну не выношу я этих тварей, хоть убей!) — и, как оказалось, вполне заслуженно! И вот, впервые решив поступить правильно — что я получил? Трёх отпрысков, видящих в своём отце недоумка-насильника? Ублюдка, который выбросил их мать на помойку — вот это трагедия, я сейчас расплачусь! Ох, Энджи, тебе в концертную деятельность — непременно устроила бы супер-шоу.

Вот только мне было, откровенно, плевать (слухами и без того мир полнится — одним больше, одним меньше, мне то что?); я перелистнул и эту страницу своей жизни и радостно помахал деткам на прощание не без циничного удовольствия. В общем, моё воспитание в отношении этих троих кончилось на высунутом члене. Таков уж я — ублюдок и подлец, который не видел дальше своего носа. Нет, серьёзно, если бы я только знал, как всё обернётся — я был бы лучшим отцом и дедом во всех девяти мирах.
Как там в поговорке говорится? Чем богаты?

Судя по всему, сейчас моё богатство пребывало на дне.

В самой выгребной яме — я нерешительно потоптался у двери и зашёл лишь хорошенько осмотревшись — что за гнусное ужение для старины-миллионера Леса. Мой платиновый альбом и вполне пристойные вечера в баре для фетишистов не шли ни в какое сравнение с… этим. Я тупо уставился на кусок штукатурки под своими ногами.

А на что ты рассчитывала, дорогуша?

— Только подумай, на что мне пришлось пойти, чтобы обрядиться в… это. — шипел я, нервно поглядывая на прорези в окне. — По дороге у меня трижды спросили, сколько за ночь. Меня, Неугасимого пожара всех девяти миров, просят отсосать как какую-то дешёвую шлюху. И всё потому, что ты забрался в эту дыру! Что, строек на Манхэттене не нашлось?

А что вы ожидали услышать от отца, который отказался от своих детей?

Теперь, когда радость у меня лаконично по-истрепалась да выветрилась на свежем воздухе, я ощутил неожиданный прилив злости. Я более чем серьёзно — часть меня обвиняла во всём Бальдра, а вот другая — более рассудительная (всё ещё вполне мужская); да, вот она старалась не перегнуть палку раньше времени.

Что поделать — в отличии от нашего классного распрекрасного бога весны ваш покорный слуга всего лишь скамейка запасных.

Я воспользовался ситуацией, чтобы избавиться от лифчика — и, чёрт подери, с каким непередаваемо-блаженным стоном бросил его в корзину для грязного белья! Будь трижды проклят тот, кто придумал это дерьмо (хотя снимать его с женщин мне всё ещё нравится).

Ей-богу, было бы лучше, если бы он меня послал! Но нет, вы только по смотрите на это — крутит своей задницей, «типо копается в сумке, ага», а сам только и провоцирует! Посмотри на меня, Локи, какой я классный распрекрасный бог мира, весны, цветов и тату машинки? Вам он не кажется ну… излишне самоуверенным в нашем положении?

Вот и мне так кажется.

— У нас его ровно столько, что мне не хватит времени показать тебе сиськи, а тебе на них подрочить, я понятно выражаюсь? — мои руки легли на его плечи, а щекой я намеренно прижался (или точнее прижалась) к нему; в нос ударил стойкий запах земли и пепла. Похоже, весна в этом году будет всё та же.

Если, конечно, мы переживём эту ночь.

Похлопав Бальдра по плечу, я направился к двери. Стоило сменить обличье, но, если говорить откровенно, я боялся. Чертовски боялся, что дай, но возникну (как на карте) в головах двух моих не слишком любимых последышей. Если вовремя смыться, хрен кто меня найдёт — эти мысли меня успокоили, поэтому я решительно отворил входную дверь (не без прежнего пренебрежения); только и успел подхватить тяжёлую кожаную куртку с крючка и закутаться в неё.

Ну и куда теперь?

— Послушай, я ведь не гожусь на всё это… я любовник и музыкант, а не воин в этой вашей потливой-вонючей войне. И вообще, какая муха укусила Сурта?! Мы же вроде как заключили перемирие, верно? Это просто какое-то чёртово недоразумение… вот увидишь, наверняка всё образумится... — я обернулся и даже соизволил подождать его пролётом ниже; в очередной раз осмотрел окрестности и, клянусь всеми ветвями Иггдрасиля, что-то во мне перевернулось. Быть может, я вновь ощутил это — как в ту ночь, когда возвращался слегка не в себе, когда стал случайным наблюдателем страшного — две фигуры в пальто, загоняющие, пожирающие заживо ещё сопротивляющегося старика. Бедный Лунатыч, надолго его не хватило; знакомы мы были не то, чтобы близко, но бился он как бог. Пусть и загнанный в угол, подобно крысе — и когда двое окружили его со всех сторон проулка, эх, старина Мани запел. И я не шучу — так уж вышло, что Луна и поэзия шли рука об руку, вот и спившийся бог ещё помнил кое-какие старые фокусы. Он пел и пел (голос мелодичный такой, прямо за душу берёт), пел бы и ещё, да только эти двое совсем его обступили. От последней песни Лунатыча я разом протрезвел (или это от картины, открывшейся мне после?), и член у меня болезненно напрягся (не подумайте, что я из этих, нет; всё дело в словах этой чертовой песни, которая и околдует, и умопомрачительным экстазом с ума сведёт и с небес звёзды сорвёт — в общем, я ещё держался молодцом).

Вот только всеядный хищник — хищник всегда.

Если песнь Лунатыча и заставила их передумать то только на секунду.

Кажется, я слышу то омерзительное чавканье до сих пор.

Кажется, я вновь торчу над бездной — она усмехается мне двумя парами бледно-мертвых, голодно-диких глаз и парой улыбчивых оскалов-ртов. Сколль и Хати — братья-близнецы, двое из ларца, одинаковых с лица, отличающиеся лишь цветом волос; высокие, поджарые ублюдки в модных в этом сезоне приталенных фетровых плащах. Улыбающиеся мне, нет, нам обоим и стоящие под той самой лестницей.

— Наверх, живо! — да я, в общем, только заорать и успел; попытавшись бегом подняться на пару ступеней назад, я ощутил, как что-то с силой налегло на лестницу под нашими ногами.

«Они же не посмеют?» — немой вопрос застрял в моих глазах в тот самый момент, когда лестница под нами просто рухнула; скучно, однообразно, с ужасным грохотом и дикой болью в предплечье — моём предплечье — я упал с высоты третьего этажа и застонал под грудой искорёженных обломков.

Ещё живой, уже покойник.

— Ба...льдр… — с трудом протянул я, пытаясь понять, где нахожусь и, чёрт возьми, почему всё так обернулось. Почему двое моих пусть и не самых любимых внуков пытаются сделать из меня отбивную девственной прожарки прежде, чем сожрать?

И словно в ответ на мои слова, один из моих особо голодных родственников навис прямо надо мной.

Ну привет тебе, старик.  — и улыбка на его губах столь же ужасна, сколь сильно походит на мою.

Отредактировано Low Key Lyesmith (2018-08-28 13:09:06)

+3

5

А твой бог потерял тебя -
Как променял коня! ©
Калевала - Ветер в спину

– Так ты отсосал? – безразлично хмыкает в бороду Бальдр, не глядя на Локи и на его недовольное, но всё ещё миленькое (надолго ли?) личико.
[indent]Он заранее приготовился пропускать большую часть речей бога в теле девки. За столько долгих лет, полных лишений, голода и боли, Бальдр понял, что лучшая политика по отношению к своему окружению, какую он мог выбрать – это игнорирование и принятие как данность. Ничто его больше не трогает, глубоко не беспокоит и уж тем более не радует, лишь изредка призраки старой жизни терзают его, прямо как в тот момент, когда Локи к нему кинулся и вгрызся в разлагающийся кусок мяса, заменяющий Бальдру сердце. Теперь с него мерзко стекает с обратной стороны грудины, смердит и Бальдру хочется сплюнуть прямо на половицу своей гнилой кровью, да только Катрин жалко – женщиной она была всё же приятной и не засуживала такого сюрприза от внезапно испарившегося постояльца.
[indent]– Не люблю людей, – угрюмо отвечает Бальдр, натягивая чёрную растянутую майку – мерч от какой-то рок-группы с неплохой эмблемой, – и большие города тоже. 
[indent]Стены в номере цвета рассохшейся кости. Локи за спиной, неизвестно чего пытается добиться от Бальдра своим хамством, а он вперился взглядом в этот облупленный оттенок тлена, и сначала уши его, а далее и всё нутро наполнилось эхом криков. Он нащупывает одной рукой пальцы Локи на своём плече, чуть сжимает и безвольно отпускает, оставляя в покое. Его поглощает этот цвет, цвет отчаянья и конечной остановки: такой же краской были выкрашены стены Денверской психиатрической лечебницы в штате Массачусетс. Знал бы он, что воскресившие его смертные люди не смогут даже его вылечить, а лишь навесят на него ещё больше гремучих цепей из пыток да натыкают под рёбра осколков из трагедий, даже не посмотрел бы в ту сторону и уж тем более не перешагнул бы порог. Из ада прежними не возвращаются, он пережёвывает тебя и выплёвывает в виде кучи мышц с обломками костей и вывернутыми суставами. То, что там происходило, останется с несчастным навсегда, в виде пришитых беснующихся теней и навязчивых мыслей. Он почти не помнит времена, когда безумие не было с ним. Бальдр чувствовал и днём и ночью это мёртвое дыхание эти взгляды из-под распухших век, поражённых инфекцией или кулаками санитаров, чувствует до сих пор, и они оставались единственной его компанией.
[indent]И иногда даже помогали. В благодарность за то, что в Денвере весна наступала раньше, чем во всём штате.
[indent]«Они совсем рядом…» – тысячи зрачков в обрамлении паутин из лопнувших капилляров синхронно посмотрели куда-то сквозь стену. Бальдр обернулся и понял, что пока он плутал среди пыльных стеллажей своих воспоминаний родом из начала двадцатого века, Локи успел спуститься пролётом ниже. Он надел джинсы, наспех распихал по карманам документы на разные имена, выплаченный аванс и бумажник с кредитками, да бросился наружу, решив, что вещи – дело наживное и сейчас сумка с шмотками будет ему только мешать.
[indent]«Спеши!»
[indent]– Дерьмо… – рыкнул Бальдр, но голос его смешался с грохотом снаружи: один пролёт ржавой развалюхи был просто оторван на месте хреновой сварки и брошен на асфальт. Где-то в груде новоиспечённого металлолома можно было заметить очертания фигуры Локи, а рядом – нависшую фигуру крупного мужчины, но всё одно, от него тянулась длинная тень дикой псины. Но где же вторая тварь?
[indent]«Под ногами»
[indent]Сквозь решётчатые перекрытия металлической конструкции, по которой только и можно было добраться до мотельных номеров, Бальдр увидел, как из номера на первом этаже вальяжно выходит ещё один внук Локи. Тот, похоже, чувствовал себя хозяином ситуации и на Бальдра он поднял насмешливый, совершенно довольный жизнью взгляд. Где-то внутри заклокотал давно забытый праведный гнев.
[indent]Бальдр легко перемахивает через оградку и оказывается рядом с тем братом, чьё внимание было полностью посвящено Локи (Бальдр никогда не пытался запомнить, кто из этих двух кто). У твари, кажется, едва не слюни текли, и он только и успел, что недовольно отвлечься на Бальдра, больше ничего: в следующее мгновение на его глаза крепко легла источающая ослепительный свет ладонь.
[indent]«Хоть какой-то прок от этого», – с мрачным весельем думает Бальдр, но полностью выжечь глаза одному из близнецов не успел: другой уже пнул бога по хребту сзади и уронил на землю; рядом, крутясь и извиваясь, скулил ослеплённый зверь в шкуре человека.
[indent]«Поднимайся, вставай», – Бальдр мазнул взглядом по лицу Локи, что был зажат под кучей металлолома.
[indent]«Немедленно»,[indent] – настаивает голос в голове, и вроде действует Бальдр быстро, выверено, талант даже при таком старании, какое он проявляет, не пропьёшь, но время течёт как кисель, и сам он двигается, словно в болотной жиже.
[indent]«Нет, только не сейчас», – с лёгкой паникой думает Бальдр, зная, что ознаменовывает собой такая метаморфоза со временем: психоз ползает по внутренней поверхности черепной коробки, набираясь сил, чтобы впрыснуть яд прямо в истерзанное сознание.
[indent]И сложно было предсказать, будет ли это приступ ярости или сковывающей кататонии.
[indent]Однако время ещё было, и Бальдр, переворачиваясь с живота на спину, успевает вскочить на ноги и, перехватив уже нацеленный на него кулак близнеца, заламывает ему руку да использует как живой щит, выставляя между собой и разъярённым слепцом. Тот, по всей видимости, только начал видеть смутные пятна, но Бальдра от единоутробного брата отличить не смог и вломил ему по виску. Бог выпустил бедолагу из своего захвата и переключил внимание на Локи:
[indent]– Вылезай, – сказал тот, без труда приподнимая металлические обломки.
[indent]– Идти можешь? Слепым он ненадолго останется, – он протягивает Локи свою ладонь и одновременно следит за сцепившимися братьями («Какие же они бывают тупые», – злорадствует Бальдр). Вдали уже верещали полицейские сирены.

Отредактировано Baldr (2018-08-28 19:18:43)

+2

6

[icon]http://s8.uploads.ru/2znmd.gif[/icon][nick]Leslie[/nick][status]ничто не пропадает даром[/status][sign]http://sg.uploads.ru/JfSYo.gif http://s8.uploads.ru/zQPcH.gif http://sh.uploads.ru/9MRvD.gif
сожги, разрежь, укрась как кость резьбой;
я знаю
тебе больно — так пой со мной.
[/sign]тайком, тайком теперь крадусь
от леса к лесу, опозорен, хром.
но знает ли кто, что спрятано в имени моём?

Стон прошлого — безумная какофония из криков и просьб — безумная игра теней и воспоминаний; как в день костров, в день моей силы я слышал их слова. Слава богам, я вновь слышал их слова.

Последователи огнива и пепла.

Слава Одину, слава Тору и Фрейе, слава даже великому плуту-озорнику — уж помолишься ему, жди беды — слава всем моим богам; да, ночи всё короче.

Зима в вуали из стужи уже на исходе.

Ты чувствуешь, брат мой?

И откуда ты столько хитрости берёшь? - Рёсква, девочка с глазами цвета серебра, с косами тугими — точно корабельная верёвка, сидит и смотрит; на меня да на нож в руке. Сидит и улыбается — точно вот-вот рассмеётся.

Острое как шило, тонкое серпообразное лезвие чертило руны на кости — детская игра, минутная блажь, которая почти перестала меня вдохновлять; я пишу историю, свою Локабренну, с каким-то особым упоением соскабливая белёсый порошок в трещинах — так море обтёсывает камни. Так холодное солнце выжигает наш путь в моих разноцветных глазах.

Один, что море — мне, другой, что пламя — для Локи.

— Да так, просто мыслишки в голове водятся, — улыбаюсь я почти искренне, почти благосклонно; бог я не плохой, пусть и непостоянный. Всё чаще вспыхиваю как спичка, есть грешок — то рубаха ещё влажная, то брага уже скисла — Рёсква девчонка умная, но чёрт бы побрал этого Тора. Взять да прихватить с собой двух смертный в долгий путь — на земли старых великанов — разве может быть идея хуже?

Закричал Тьялви — малыш с глазами бедовыми, а разумом самого громовержца — и не подумайте, что комплимент: разница у них была в несколько сотен, если не больше. Вот эти двое разыгрались, сцепились точно в борьбе; Тор будто вернулся во времена, когда и сам был юн — как фьорды над нашими головами — а нынче Утгард был у порога. Как безответственно, думается мне, и кинжал (обрубок скрамасакса) скользнёт по пальцам, окрасит их кровью — не красной, не солоноватой; точно кровью из самой земли. Рёсква обеспокоится, взглянет на меня — бога в простой рубахе, с волосами рыжими, да по плечи — потянется к поясу, протянет чистый отрез ткани, но я и взгляда не оторвал.

Магма опалит и прижжёт — загорится не сразу.

О, огонь, как ты горишь, как танцуешь в моих руках — я прижигаю выструганные руны, обвожу их пальцем — каменеют, не рассыпятся — не как эта старая история о богах, которым уже не молятся. Не как эта жизнь, которая вот-вот оборвётся.

В той, другой, костров памяти уж не водится.

— Вот, оставь себе, — опускаю в снег, достаю слегка дрожащими пальцами и протягиваю — овальная кость с росписью рун — что она запомнит, что сохранит и передаст своим детям.

А те — своим детям.

Верится мне, что память о нас умрёт не сразу.

Девчонка приняла дар и закрутила в крошечных ладошках, белёсых, точно ракушках; и мне вдруг показалось, что я заскучал по своим близнецам. По жене да теплу домашнего очага.

Здесь написано… — она морщится, рассматривает каждый узор и — словно солнце из-за облаков — её лицо озарится улыбкой: Когда идёшь в горы, бери с собой воды и пищи вдоволь… это сказал всеотец?

Доверчивости в ней столько, что мне не вынести.

Я отвожу взгляд, всматриваюсь на восток — чайки кричат над морем — а в глазах моих лишь блики и воспоминания. Лишь лодка, старые вёсла да широкоплечный гребец. Грубый и неотёсанный, крепкий точно камень.

Ты помнишь, брат мой?

— Да… , — шепчу я, шепчу и смотрю, как Тор размахивает своим молотом — да потехи ребёнка ради — шепчу и думаю, что помню всё; первую руну, первую потерю, первые слёзы и твёрдость его плеча; да, брат мой, я помню — … это сказал отец.

///
strut on by like a k i n g,
telling everybody they know nothing,
long lived what you thought you were,
time ain't on your side ANYMORE

http://s7.uploads.ru/qgTWn.gif

Как трудно дышать.

Не от груды балок на моей груди, не от сломанных костей и боли в раздробленном предплечье — как трудно дышать от осознания, что этого нытика больше нет рядом.

Что никто не пошлёт тебя, про себя, можно сказать, мысленно; никто не выслушает каждую твою шалость и не переживёт, не примет в ней участие — вместе, как единое целое. Никто не похвалит тебя, не научит чего не знал — брат за брата, ведь так?

Да пошёл ты, братец, пошёл_ты.

Слышишь меня? Катись ко всем чертям, Атрей.

Словно сквозь вату просачиваются первые звуки, сменяются картинки; удары, взмахи, рычание, перемешенное с истошным воем — мне хочется заткнуть уши, пустить себе кровь, но мои руки погребены под завалом. Я чувствую себя козлом отпущение на пляжной вечеринке — закопанным по самую шею в песок.

Жаль зонтика нет — приходится жмуриться да молиться (кому на этот раз?), чтобы ни одна из трёх пар ног случайно не задела тебя.  Мой хорошенький носик — в этом теле — уж точно этого не переживёт.

И пока я начал подумывать, что там — на том свете — окончательном, бесповоротном тупике моего существования, чья-то крепкая рука освобождает моё пострадавшее тело. Кажется я порвал юбку.

— Думаю, да… — неуверенно хватаюсь, цепляюсь коготками да пытаюсь подтянуться; и тут слышу отвратительный (в такой ситуации уж точно) звук рвущейся ткани. На моей заднице или где ещё — смилуйтесь, хорошо? Я был порядком не в себе; оглушён и растерян — бог, просранный по всем фронтам.

Так что сделайте на это скидку.

Этот ублюдок — мой, — узнаю старого-доброго Сколля; нетерпелив и злопамятен, весь (даже шерстью) в своего озверевшего папочку. А ослеплённым — так и вовсе душка — вон как ощерился и приготовился к броску.

А я тем временем зажат между копами и двумя прожорливыми внуками — охуеть, вот это выбор!

Впервые я словил джекпот не только своим членом.

— Эй, парни… — я знал, что если сделаю хоть шаг назад — либо оступлюсь, либо буду застигнут волчьими зубами прежде, чем вы успеете сказать «черничный пирог»; именно поэтому я стоял, крепко вцепившись в Бальдра, — … мы же одна большая семья, разве не так? Чего вы хотите? Девушек? Денег? Славы? У меня куча связей, я всё организую! Устроим совместное турне, четыре красавца-холостяка… да мы сразим всех наповал!

Ох, зря я это начал.

Старшенький оскалился, а второй расхохотался — громко так, с придыханием — и даже в отдалении от них я ощутил стойкий запах дохлой псины. Настолько стойкий, что даже — при всём моём желании — не смог сдержать своей коронной мины «ща сблюю».

— С таким запахом изо рта? Без шансов, — выдал я слегка приглушённо; услышал меня разве что Бальдр, да и тот вида не подал (а чего ещё от него ожидать, комедийной составляющей?); все норовили как можно скорее разодрать друг другу глотки.

Пустить кровь, пожрать живьём… кстати о последнем.

Я как-то упустил, но младший инспектор-Гаджет уже преуспел в том, чтобы расстегнуть свой приталенный плащ. И, пресвятые ботинки Одина, лучше бы я этого дерьма во век не видывал.

Старина Лунатыч был там — жил в нём — его лицо, искажённое в жуткой агонии, извивалось в утробе этой дохлой, почти эфемерной твари — тут то до меня, наконец-то, дошло, что передо мной были не мои внуки; или, если быть точным, нас пыталось сожрать то, что уже сожрало Сколля и Хати.

А заодно и старика Мани — в общем, иногда я жалею, что не обделён умом. И что не всегда выбираю сторону очевидного победителя.

— Вот это я понимаю, почувствовать мужика внутри себя! — что может быть лучше старой-доброй низкопробной шутки в тот момент, когда едва не готов наложить в собственные штанишки? Вот и я о том же.

Но наши новые друзья, похожи, юмором были обделены вовсе. Оскалившись, рот Сколля треснул — и я более чем серьёзен! Таким бы ротком медка хлебнуть — губы, которые разошлись по нитке, обнажили частокол из неровных лезвий — зубов, слишком больших и острых для человеческого лица. И вот этот мудила смотрит на нас, усмехается (я не был уверен, ведь теперь усмешка на его лице была постоянным клиентом) и надвигается на нас, точно буря. Засвистела руна — стрела мысли, прозванная «Хагалаз»; высшая руническая магия, которой эти двое недоносков ну никак не могли обладать! Метили в Бальдра, ну конечно — хотят избавиться от сильнейшего, чтобы потом добить слабого — что за гнусное оскорбление. Я бы попытался расстроиться на этот счёт, вот только хрена лысого —  времени осталось лишь на жалкую попытку прикрыл нас щитом, сложив руну «Соль».

Давно я в этом деле не практиковался — с десяток, если быть точным.

Но кто бы мог подумать, что меня ожидает подобная стычка?

— Нужно валить, — мельком я уловил, что рунами — а в ход пошла тяжёлая артиллерия из «Тюр», «Кауна» и даже чёртова «Ир» — нас забрасывал уже отожравшийся на бесплатной волшбе Хати. А вот мой щит трещал по швам — я был попросту не готов к такому бою; не готов был и к наступлению Сколля — тот уже вооружился не только смертоносной улыбкой, но и блядской пастью прямо посреди груди — прямо как в старые добрые времена Рагнарёка.

Я пятился, пятился, и пятился снова; тянул за собой Бальдра — тому явно было насрать, что у его противника есть пару лишних мест, которые с удовольствием могут закусить им — а вот я едва не писался кипятком от ужаса. Что с ним вообще? Решил сыграть в дурачка прямо перед собственными похоронами?

— Бальдр, ты меня слышишь? — в каком из миров этот долбоёб сейчас летает?! — Я не смогу бежать, тебе придётся меня понести прямо…

… сейчас.

Жги, рви, в огне этот мир утопи.

«Кано» — моя собственная руна воспылала столбом огня (что поделать — у меня взаимная любовь с пиротехникой), который с жадностью обезвоженного моряка набросился на воду; весь проулок начал утопать в пламени, которое лишь на несколько мгновений заставило этих двоих ублюдков отшатнуться. Хватит ли этого? — я вцепился в Бальдра и заорал ему прямо на ухо.

— Прекрасный ты наш, либо ты приходишь в себя, либо нас подают на ужин хорошо прожаренными!

Отредактировано Low Key Lyesmith (2018-08-29 13:09:34)

+2

7

Jed Kurzel - Turn Hell Hound
Пока боги боролись за остатки веры, он сидел в заточении. Никому нет дела до него, и это было полностью взаимно, лишь изредка грудную клетку рвало от злости, подкреплённой отчаяньем, и только это, казалось, находило себе хоть какое-то место в опустошённом нутре. Он не смотрел в зеркала, он не смотрел в окно. Изредка сполохи огня в чужих руках, ослепительного, болезненного, высвечивали его посеревшее лицо, точно у мумии, ложились на провалившиеся щёки, и сначала это вызывало какие-то тёплые чувства, точнее, их отголоски, тупыми уколами прощупывающие пространство на уровне солнечного сплетения; после ушло и это. А может, этого вообще никогда и не было.
[indent]Бальдр протягивает руку Локи, как и всегда протягивал, не ожидая подобной милости в ответ хоть когда-то. Хватается за запястье, в нос ударяет фантом запаха прижарившейся к раскалённой кочерге плоти и едва Локи поднимается на свои обе две, Бальдр разрывает этот контакт, отступая на треть шага.
[indent]Конечности неприятно сводит, от головы будто разом отлила кровь: началось, ад грядёт.
[indent]… избирательный мутизм, кататонический негативистический ступор, может сменяться немым кататоническим возбуждением…
[indent]Сухая словесная чеканка, записанная на восковой цилиндр фонографа, бежит в голове беспристрастной строчкой, отчего-то Бальдр запомнил это также чётко, как все заклинания, которым учила его когда-то мать, а после и лапландские нойда.
[indent]… острые приступы мазохизма и членовредительства в состоянии бреда…
[indent]Густые багровые потоки стремительно покидали вены, орошали собой посеревший снег, и зима всегда отступала на следующий день. Что тысячу лет назад, что пятьдесят, что сейчас. Принесение своей крови себе же в жертву, заключение перемирия с матерью-землёй и космосом: неумолимый фатум, вот кто он такой, а не просто покровитель весны и света. За жизнью смерть, за смертью жизнь, и так по кругу, и они, люди, на него это повесили; блядские безбожники. Руки его сплошь усеяны шрамами вдоль. Эти знаки никогда не заживут.
[indent]… пациент же зовёт эти попытки самоубийства жертвой…

[indent]Бальдр расправляет плечи, словно бы немного загораживая, закрывая собой Локи, но почти ничего не видел: мир окрасился в чёрные и бордово-малиновые тона. Диск Кровавой Луны продолжал незримым призраком висеть над их головами, точно необычной формы гильотина, Бальдр поднял глаза на это зрелище, поглощённый, озадаченный: что это значит. А после что-то толкает его вновь посмотреть на братьев-пожирателей, и он, наконец, понимает, в чём дело.
[indent]Хозяин луны убит, и осиротевшее светило прибилось к тому, кого посчитало наиболее подходящей кандидатурой для опекунства. Бальдр неслышно скулит сквозь зубы, отрицательно качает головой из стороны в сторону, и тело его сковывает пуще прежнего, почти выгибает дугой, голова запрокидывается, и луна заставляет смотреть только на её убитый горем лик.
[indent]… электросудорожная терапия должна подойти…
В висках жгло, кажется, эмаль на зубах тогда перетёрлась, а лампочки в подвальном помещении ярко вспыхнули и с характерным хлопком и треском стекла погасли, погружая мир во тьму.

[indent]В реальности же фонарные столбы на прилегающей к мотелю территории плюнулись фонтаном быстро гаснущих искр, что со стремительностью кометы полетели вниз. Дыхание тяжело сбилось, мышцы едва заметно подрагивали во всём теле, и было сложно сразу понять, кто из всей этой компании озверел по-настоящему.
[indent]– Выглядит знакомо… – неожиданно для себя расцепляет зубы Бальдр и скрипит что-то словно и не своим голосом.
[indent]Как там один из смертных сказал, если долго всматриваешься во тьму – она начнёт всматриваться в тебя? Бальдр уже когда-то словно ощущал на себе этот голодный взгляд, внушавший не то страх, не то извращённую надежду на своеобразное спасение от того мира, в котором ему приходилось существовать.
[indent]Там, среди стонов, звуков побоев и острого запаха чего-то скисшего он пускал себе кровь и на парящий запах тянулись тёмные щупальца, обвивая ноги, ласково забираясь под кожу, предлагая сделку.
[indent]… мистер Каллела, звонил ваш отец…
[indent]Это был 1932 год, и в лечебнице Бальдр (мистер Куллерво Каллела, на чьё имя у него тоже были документы в заднем кармане джинсов) был абсолютным рекордсменом по продолжительности жизни в стенах заведения.

[indent]Всего мгновение и в сторону их жертв («Как бы не так», – рычит мысленно Бальдр) летит руническое заклятье, довольно неплохое для волков, которым, обычно, наличие лап не позволяет творить в достаточной степени качественную магию. Пальцы Бальдра непослушно попытались сплести заклятье, родом с финской земли, но руки его и не думали подниматься, а потому Бальдра опередили: Локи успешно парировал.
[indent]Мозги его разваливались, как кисель. Кажется, Локи буквально волоком оттаскивал его подальше от близнецов, давалось ему это с трудом, и у Бальдра где-то в груди поднимался животный рык от злости и собственного бессилия: братья-волки, кажется, расплылись в довольной улыбке, видя откровенное безумие своего противника. Он словно смотрит на всё со стороны и никак не может повлиять, ненавидит своё тело, свои негнущиеся конечности, и, вопреки всему, прекрасно слышит каждое слово, которое говорит ему Локи.
[indent]Языки пламени, высветившие собой сгущающуюся тьму, разгоняющие тревожный вой хора голосов, надломленных и бессмысленных, выросли надёжной стеной. В лицо ударяет отрезвляющий жар и это почти помогает, но почти: нужно лишь немного поднажать. И Бальдр, едва владея собой, суёт прямо в это эфемерное колыхающееся золото свою руку. Заживёт быстро, пять минут – и чёрные пригарки кожи отвалятся, как шкура слетит со змеи, но зато его сознание снова станет его. Боль всегда расставляет всё на свои места.
[indent]– Я здесь… – побелевшими губами, наконец, произносит Бальдр, сжимая пузырящуюся от ожога руку в кулак, – закрой-ка глаза ненадолго.
[indent]«Loistaa» – с нажимом произносит он обыкновенно не особо сильное заклятье в своей голове и реакция следует незамедлительно: огонь вспыхивает очевидно ярче, чем позволяют ему его физические свойства, заставляя преобразовавшиеся в морды лица близнецов злобно ощериться и зашипеть, отпрянуть. Это выиграет им драгоценное время.
Бальдр оборачивается и, подхватывая Локи на руки, шмыгает в сторону двух заброшенных домов, расстояния между которыми хватает только на то, чтобы протиснуться мужику с барышней на руках.
[indent]– Здесь рядом костяной лес, Мёртвая зона. Пройдём сквозь него – выйдем на небольшую окружную дорогу и по ней в Китай, там у меня есть пара должников, – ровным голосом, как будто его только что не скручивал приступ кататонии, поясняет Бальдр. Затем прибавляет шаг, на ходу перекидывая лёгкого в этом новом теле Локи через плечо, чтобы быстро пересечь пока ещё не успевшую наводниться зеваками дорогу. Времени действительно было чертовски мало.
[indent]Когда они зашли поглубже в лесополосу, где ветви деревьев отдавали цветом белёсой кости, Бальдр поставил Локи на ноги  и огляделся.
[indent]– Местные сюда не ходят, не могут найти дорогу, мёртвые их водят кругами. Но детки твои нас догонят. Можешь наколдовать что-то скрывающее нам?
[indent]Последние розовые пятна ожогов постепенно затягивались на руке Бальдра.
[indent]– И это, вообще-то, моя куртка, – раздражённо покривив губами, ткнул он пальцем в плечо Локи, но отнимать свою вещь не стал, не хотел испачкать своей сукровицей.

Отредактировано Baldr (2018-08-31 15:19:43)

+2

8

[icon]http://s8.uploads.ru/cMiR2.gif[/icon][nick]Leslie[/nick][status]самая тёмная чаща[/status][sign]http://s3.uploads.ru/hqdI1.png http://s3.uploads.ru/qbdiL.png http://sg.uploads.ru/FpmzT.png
сожги, разрежь, укрась как кость резьбой;
я знаю
тебе больно — так пой со мной.
[/sign]мы — только лишь теней чудесный плоский ряд,
и мы, едва придя, опять уйдём назад;
Так уж вышло, что у всего сущего есть имя.

У всех детей воплощения порядка — ну привет тебе Один Страшный, брат Вили и Ве, привет тебе Атрей Благородный, сын Кратоса и Фэй, привет и тебе, Бальдр Прекрасный, сын провидицы Фригг, правнук Бури.

У всех детей первородного хаоса — славься Суртур, отец огня, отец Муспелля, славься Гулльвейг, любовница пламени, вестница Рагнарёка, славься и ваш покорный слуга, Великий Лжец и Пожар всех девяти миров. Славься мир, который я предал да обменял на жизнь в чёртовой мини юбке.

День другой, дерьмо всё тоже.

Проблемы — как бы я не хотел — уже обличены, враги давно названы; мир, который стал для меня новым домом — проклят да приговорён к смерти, точно хворост у порога голодного пламени; я чувствую, как холодный ветер вгрызается в мою кожу, чувствую боль моего слабого тела, слышу тяжёлое дыхание своего спутника — и что теперь?

На что ты готов пойти, чтобы спастись?

Неуютно, слишком горько — на языке вкус чужой крови, в глазах — раздражающим бельмом проплывают тёмные переулки города, ноги сводит от онемения; я снова поджимаю их и снова не чувствую ничего, кроме липкой и обожжённой кожи на пальцах.

Всё вокруг чужое.

И ты готов этим пожертвовать?

Признаюсь, эта идея звучала заманчиво — слишком заманчиво; спутать все карты, провести не туда (ну привет тебе «Раедо») своего временного защитника (будем честны, на сколько нас хватит?) и с почестями выменять свою жизнь прямо у порога, прямо у дворца лорда Сурта; беглый сын, потерянный принц, вернувшийся домой.

Видит зрячий глаз Одина, он бы меня простил. Понял бы и Бальдр — ведь я не твой лучший_единственный друг, приятель. Я не твоё утешение и не твой названный брат.

Когда же ты, пустоголовый слепец, прозреешь да поймёшь, что давным-давно пригрел змею на собственной груди?

Демона не изменить, как не пытайся.

Ты думаешь я не пробовал? Тешишь себя надеждой, веришь, что во мне живёт иска-песчинка тебя; порядка, всем вам, сынам света, подавай лишь осознанности да порядка. То, что вы не можете разгадать — пугает? Отвращает и вызывает желание уничтожить? Честно говоря, там, на дне Муспелля, в первозданном гигантском горнило пламени, мне было жаль вас; всех вас.

Глупца и шута Одина, копошащегося в своей низкопробной волшбе, грызущихся, разящих друг друга — насмерть — ванов и асов, о да, мне откровенно было жаль всех живых тварей, позабывших тепло первого огня. Так бывает жаль нищего, простого попрошайку, до черноты отморозившего свои пальцы и в агонии боли, в пустой попытке непринятия пытающего согреть мёртвые фаланги. Так бывает жаль ребёнка, греющегося от последней жалкой спички.

Все вы — дети Сурта, позабывшего дом отчий, отказавшиеся от него.

И, всё же… было в вас что-то чарующее. Что-то, что влекло меня, быть верно — всех нас, презрев первые запреты. Было в вас что-то, что заставило меня перейти реку Сновидений и направиться во Внешний мир; что-то, что заставило дрогнуть палец, устремившийся начертить руну на широкой спине прямо посреди удаляющегося воя сирен.

Или что-то было в тебе?

Чёрт бы побрал эти скучные загадки.

Мёртвый лес похож на старое поле битвы — чахлая и корявая поросль кустарников на фоне костистых деревьев — песок и пепел, выросшие, нет, напитанные густой кровью. И червивый диск луны, что шляпка старого гриба — будто изъеденный не богами, временем. Мои пальцы почти окостенели, а ноги — ноги почти не держат.

Гог и Магот, сколько я не спал?

Порванная юбка, два сломанных ногтя и уйма лишних ссадин; холод, боль, страх, бабские эмоции — злость во мне давно сочится не по капле. И спокойствие в чужом голос стало её пределом, её горлышком, через которое пролилось да орошало землю.

Я смотрю на него — и в моих глаза горят все миры.

— Вот так просто, да? Словно ничего и не было? — я смотрю на него, смотрю в тебя, горе защитника, ублюдка посмевшего бросить вызов Сурту, посмевшего бросить жизнь за меня, и мне хочется смеяться, но от счастья или наших откровенно посредственных шансов? — Не хочешь рассказать, что это за подстава там была, а, братишка? Ну же, решайся, малыш, я с удовольствием послушаю, в каких ахуенных облаках ты решил полетать!

Кажется, я хватаю его за руку и чувствую, как ногти впиваются в мягкую плоть. Кажется, я чувствую, как мне до тошноты хочется заставить его закричать — свернуть его блядскую шею — чувствую, как хочу увидеть, не глазами Атрея, как наливаются кровью его глаза. Старый шкаф уже не может вместить всех скелетов — я моргаю и запоздало осознаю, что до боли в дрожащих пальцах сжимаю его член и плююсь в его лицо гнилым ядом — пусть и из слов.

— Тебе интересно, отсосал ли я у тех ребят? — всё во мне хочет превратить его в костёр, в памятный да сожжённый оберег из веток и шерстяных нитей — А мне вот интересно, какого хера с тобой происходит в тот момент, когда ты мне больше всего нужен! Неужто то по Хельхейму соскучился?

И, плевать на всё — я отпускаю. Черчу на его груди «Турис», руну Тора, что «рогатая» благосклонность и защита. К чёрту тебя, к чёрту холод и к чёрту мир, который так и не смог стать моим; два шага в сторону, дрожащие пальцы без устали пытаются превратить тяжёлую кожанку в жалкое подобие юбки.

— Вставай в претензионную очередь, говнюк, и свяжись с моим адковатом! Куртку беру в аванс моральной компенсации, — и вот честно, мне глубоко насрать, что ты там думаешь. Глубоко насрать, в каком состоянии меня могу обнаружить мои непутёвые братья, вырядившиеся в моих внуков. И как интригующе им будет меня пожирать — ведь так это будет выглядеть?

Ну что же, плевать, мой мочевой пузырь в этом жалком обличье вот-вот помашет всему миру ручкой, поэтому я бреду, чтобы поискать репейник повыше.

— Чёрта-с два, никакого Шёлкового пути и больше никаких маленьких городишек с их деревенской аритектурой. Ты меня понял, братец? — мой голос из-за дальних кустов капризен но твёрд, вот уж точно — демон, который не потерпит больше возражений; — Мы едем в Манхэттен, мой Манхэттен. Если и подыхать, то с блеском и треском!

Но вы же не думаете, что я уже засобирался на тот свет? И, нет, вы не угадали; моего горе братца в клеймённое рабство Сурта пока сдавать не собираюсь — пусть и всё ещё злюсь.

Давайте на секунду представим, что у Вашего покорного слуги может быть план; и не просто план, а настоящая возможность убить двух зайцев одним выстрелом.

Поверьте мне, я вас ещё удивлю — всегда удивляю, ведь не зря меня называют Величайшим плутом всех девяти миров.

Дайте мне только шанс оправдаться за эту … не самую величественную страницу в моей Локабренне.

— Эй, Бальдр, слушай… а у тебя там случаем журнальчика не завалялось?

///
PITY YOU
i need another sabotage
COME ON
i need another sabotage

http://s9.uploads.ru/mIkyn.gif

Если и есть в этом новом мире место, хоть отдалённо напоминающее Асгард — то это, несомненно, был Манхэттен. Без лишних слов я признал в нём свою музу,  свой новый чертог и в общем-то город своей гнилой мечты.

Ну а что вы хотели от демона?

Я дышал его ритмом, я любил все его старинные улочки — от новомодных скверов до узеньких проулков с «около-французскими» кафе. Я любил его небоскрёбы, снисходительно оглядывал трущёбы и привычно кидал милостыню — на табличке «Где бог, когда он так нужен?». Есть вещи, которые мы просто любим — с замиранием сердца, с улыбкой на губах или покалыванием в пальцах — вещи, которые были словно созданы для нас.

Для Тора, например, очень подошла эпиляция. А мне достаточно старого-доброго Манхэттена.

И, надо признать, он отвечает мне взаимностью; на радио в каком-то небольшом супермаркете опять крутят хиты из моего пусть и единственного, но зато платинового альбома «Дотла»; я подпеваю, чуть двигаюсь в ритме и будто вновь оказываюсь на сцене — приятнее чувства и не сыскать. Разве только мои пальцы, скользнувшие во влажное сосредоточение…

— Эй, дамочка, вы брать будете? — я моргаю, тупо уставившись на грубияна и слишком поздно осознаю, что вон он я — в джинсах да толстовке, купленных по дороге, в дурацких (зато розовых!) солнечных очках и двумя шоколадками; в женском теле посреди города своей мечты и без лишнего гроша в кармане — и, как вишенка на торте, за всё платит Бальдр.

Прожжённому транжире Лесу почти невозможно удержаться от колкости.

Смотрю в глаза продавцу, обыскиваю карманы и почти обречённо смотрю на Бальдра у стойки с пивом — я всё верну, всё до последнего цента, вот увидишь.

Выбраться бы только из этого дерьма, да из этих приталенных дешёвых штанов.

«…» — Будешь и дальше за меня платить, даже разрешу себя за задницу пощупать, — мы вроде как играем влюблённую по беспамятства парочку (жаль актёр из моего спутника откровенно так себе), но давно забытое ощущение зависимости от кого-то вполне настоящее (вот только не скажу, что скучал по нему); я стою на кассе рядом с нашим классным распрекрасным богом весны в кожанке да алкоголичке (куртку я вернул, вот такой я благородный), бросаю быстрые взгляды то на шоколадки, то за окно. Толпа на той стороне собралась впечатляющая — и все ждут одного и вполне конкретного человека.

Человека, ой ли?

Я прыснул от смеха — Бальдр покосился на меня, и я почти обольстительно ему улыбнулся — ключевое слово «почти», ведь видок у очков был идиотский, а очки покоились на мне любимом; в общем, целостный образ был по-истине дурацкий, но меня это явно не смущало — а какое мне дело до прохожих? И это вы ещё не видели мой концертный образ!

Бальдра же напротив, всё порядком начало вгонять в уныние — ведь мой рот просто не хотел закрываться. И ладно если бы он был занят делом — допустим, разработкой хоть какого-то плана совместных действий — здесь этого не просто не было, здесь этим даже не пахло. Я в подробностях рассказал ему о своём карьерном взлете, о всех горестях, упавших на хрупкие (но мускулистые) плечи талантливого парня Леса, о прелестях депиляции и педикюра; сделал небольшой экскурс в то, как записать свой первый платиновый альбом (ну пусть помечтает) и в подробностях расписал, как кончает женщина от моего члена в презервативе, натёртого первосортным кокаином.

В общем, мне было весело, а остальное меня не особо волновало.

И вот, будучи уже в Манхэттене, я начал задумываться (не то, чтобы слишком долго, но всё же...) — а может мне стоило и правда заикнуться, что никакого особого плана у меня не было?

«Вот_увидишь, я_знаю, что_нам_делать. Ты_и_твоя_задница_в_надёжных_руках, братец» вовсе не значило, что у меня всё продумано до мелочей!

И хватит так осуждающе на меня смотреть! Я уже говорил, что я любовник и музыкант, а не этот ваш потливый воин и дуболом-стратег!

Кстати об удачи — нам она и вправду бы не помешала — именно поэтому я беру Бальдра под руку и незаметно для всех черчу в воздухе руну «Фе», золотую удачу; говорят, что её обладателю светит лишь великое изобилие да успех во всём. Звучит прекрасно, а на деле… на деле всё это — наглое враньё да мало толку. Не верите? Уж посмотрите на её полноправного владельца — тому, кому посулил эту руну сам Всеотец; Бальдр сшит из психозов, пыток да череды неудач.

Смотреть на него больно, а сравнивать с прошлым — ещё больнее.

— Я слышал его в этой жизни зовут Артур, и наш малыш Атрей теперь, смех да и только, владелец крупной сети ресторанов норвежской кухни. Бывал там однажды со своей бывшей... что же, готовят там и вправду неплохо, — выйдя из магазина, я неистово принялся шуршать шоколадками; и не подумал предложить Бальдру — только открыл, с жадностью откусил и принялся говорить с набитым ртом, — В чём эти смертные и знают толк, так это в еде. Помнишь эти фирменные асгардовские тарталетки с джемом? А пироги с фруктами, которая пекла всем и каждому Сигюн? Клянусь лютней в заднице Браги, когда-нибудь я закажу шлюху, обмажу её начинкой из тысячи сникерсов и сожру с потрохами…

А что такого?

Глупо шутить я люблю едва ли не больше чем заниматься сексом.

— А вот и наша принцесса, — я выкинул обертки в ближайший контейнер и облизнул пальцы в шоколаде; братец мой не слишком кичится средствами, разъезжает на чёрном, глянцевом как яблочки Идунн, BMW да в ус не дует; я предпочитаю лошадок поизящнее, а значит подороже. — Дело за малым, осталось всего лишь с ним поговорить. Проще не бывает, верно?...

И тут зажглись огни, заблестела ковровая дорожка, да весь сквер взорвался приветственными криками да аплодисментами. Просто сошествие кулинарного бога на землю — сам Гордон Рамзи, Ферран Адрия и Вольфганг Пак в одном флаконе! Заметить брата в этой толпе?

Ни единого шанса
— от недовольства я надул губки и ревниво подумал.

А какого чёрта, младшенький — думается мне, и я сжимаю руки в кулаки, сжимаю и чувствую, как острые ногти впиваются в нежную ладонь.

С каких это пор готовить еду делает тебя суперзвездой — и воздух вокруг нас начинает отдавать палёной синтетикой да жжёными волосами.

Так горят мои нервы, приятель.

Так пахнет блядская несправедливость.

Отредактировано Low Key Lyesmith (2018-09-02 00:10:44)

+2

9

Akira Yamaoka – Rain of Brass Petals (Three Voices Edit)
Среди живущих у него не было настоящей семьи. Мертвецы кружили где-то неподалёку, застенчиво прячась между призрачными стволами деревьев из костей, выращенных на прахе и золе, обильно политые жертвенной кровью. Здесь был могильник коренного племени абенаков, и стоило Бальдру попасть на территорию, где балом правила смерть, рука об руку с вечным покоем, кожа его покрывалась мурашками от родных ему прикосновений.
[indent]«Где ты»
[indent]«Почему ты всё ещё там»
[indent]«Мы тебя заждались»
[indent]Он к ним тянул изрезанные, порванные в лоскуты руки для объятий, но каждый раз прижимал к груди лишь вихрь холодного ветра. Однажды он прекратил это делать, но глубинные чувства и желания окольными путями подводят его к тому решающему моменту, когда он вернётся уже туда, откуда был вероломно вырван. Поэтому его забрасывает на строительные площадки, на опасный лесоповал, на всякого рода вредное производство, что-то заставляет его замирать часами на пролёт на железнодорожных путях и выкуривать косяк за косяком в ожидании оглушительного гудка. Поэтому он здесь, вдали от привычной работы под нависшей над его головой пастью безжалостного ничто. Бальдр тянется к спокойной, мудрой и равнодушной тьме, впрочем, как и для любого света, тень становится для него недосягаемой, всегда на расстоянии вытянутой руки, но стоит сделать шаг – и она ускользает. Что-то его оттуда выталкивает, не пускает, преграждая путь невидимой стеной.
[indent]По-крайней мере – с этим он уже смирился – по-человечески откинуть копыта ему не дано. И помогать ему, похоже, никто не станет, хотя бы до тех пор, пока он сколько-нибудь полезен.
[indent]Уровень полезности – вот и всё, что он из себя представляет, правда же? Угрюмая цифра со знаком процента сбоку.
[indent]«Ты ему никогда не был нужен, идиот»
[indent]– Я знаю, – отвечает сиплым голосом Бальдр, глядя куда-то себе за плечо, но своей возлюбленной костлявой с косой там не встречает, и всё его внимание вновь приковывается к Локи.
[indent]Кажется, половину его гневной тирады он пропустил мимо ушей. Похоже на то, но, по всей видимости, ничего важного в этом не было – Локи как всегда мечет молнии взглядом только ради того, чтобы их пометать; и больше ничего. И тонкие женские пальчики, точно иголки, сделанные из бледных рыбьих костей, крючьями вцепляются ему в член, и Бальдр чувствует, как желваки на щеках загуляли под чуть кучерявой бородой, и пересечённые шрамами артерии взбугрились на шее. Зубы тихо заскрипели, и боль эта была уколом кратковременного, второсортного, но, мать его, восторга, замешанного на глубинном чувстве абсолютного несчастья. Тело его обволокло ощущение дежа-вю, хотя Бальдр был уверен, что ничего подобного с ним в его жизни не происходило и произойти не может. Может, только в горячечных припадках.
[indent]– Я нужен?.. – цедит он сквозь зубы, и пятерня его опоясывает тонкую шейку, едва ощутимо стискивает, передавая на грубую кожу биение живой крови. Почти тот же ритм, что отбивала пульсация у него в паху.
[indent]– А где были вы все? – он наклоняется к лицу Локи и шипит ему эти слова в губы.
[indent]– Вы появляетесь, когда захочется снова трахнуть мой живой труп, а потом бросить в канаве, и ни один из вас так и не наберётся уже смелости довести дело до конца, закончить всё это. Понимаешь?
[indent]Его шёпот вбирает в себя все оттенки пережитых эмоций, вложенных в тысячи молитв, процарапанных тупым ржавым гвоздём на коже. И главенствующим чувством во всей этой какофонии фальцетных срывов была шедшая с изнанки, надсадно воющая боль. Кажется, ещё немного, и пальцы сожмутся больше допустимого, и никто его не остановит, пока дело не будет сделано. Весь мир будто сотрясается от этого набатного сердцебиения, которое заполнило собой черепушку Бальдра полностью, но он убирает руку, расправляет плечи, загоняя вывернутое наизнанку перед Локи нутро обратно, да поглубже; не на что тут смотреть, лишь гниль да уродство, которое по чьей-то злой воле всё никак не испустит последний дух.
[indent]Бальдр фыркает с пренебрежением и лицо его отражает тень брезгливости – от больших городов его буквально передёргивает. Сказать бы своё веское «Иди ты нахуй», да пешком дойти сначала до Чайны, взять там тарахтящую развалюху, да на ней дотелепаться с горем пополам до Чикаго, где ему нужно будет скинуть непосильный балласт на хрупкие плечи одной славянской красавицы. Она ему не откажет, ни ему, ни неслышно оплакивающему своего хозяина серебристому диску на небе. Бальдр глядит беспомощно на новоиспечённую сироту, луна больше не отливает кровью, но сверкает от блеска непролитых слёз: папаша и утешитель из Бальдра так себе. Но, казалось бы, неплохой план, что развернулся у него в голове, немедленно сворачивается, когда из кустов до него доносится насмешливая реплика и поездку в Чикаго Бальдр решает отложить до момента, когда Локи наскучит общество съехавшего с катушек собрата и сам радостно оставит его в покое, чтобы наслаждаться полнотой жизни.
[indent]Очень захотелось выпить.
[indent]– Обоссышь мне куртку – сломаю руку.
[indent]За напускным спокойствием скрывалось обещание, которое будет обязательно приведено в действие, и срать он хотел на руну, что сейчас, чужими стараниями, прогревала грудную клетку, добираясь до заиндевевших внутренностей. Приятно так, и, наконец, по-настоящему тепло.

***
Massive Attack – Angel
[indent]Который час его волновал вопрос:
[indent]– Какого хера мы тут делаем?
[indent]Сколько было болтовни – столько же, но в обратной пропорциональности, было хоть какого-то объективного плана действий. Даже создание с диагнозом «постшизофреническая депрессия» было и то больше ориентировано на какую-то продуктивность, угрюмую и сердитую, но продуктивность. Но вместо исполнения реальных шагов по спасению их задниц, он вышагивал между стеллажами в супермаркете, наполненными дерьмом разного сорта и алкоголем. Всю дорогу до Манхэттена его мучила острая жажда горячительного, и самонаведение алкоголика сработало в магазине безотказно – Бальдр уже стоял напротив рядов бутылок и придирчиво вертел их за горлышки, оглядывая этикетки. Педантом он был в двух вещах: в своей работе и в подборе алкоголя на ближайший вечер.
[indent]Пару раз он стрельнул взглядом в сторону Локи, одетого на его деньги, которых постепенно становилось меньше. Были, конечно же, ещё и банковские карты с определёнными накоплениями, но он предпочитал пользоваться наличкой, дабы не оставлять на полотне глобализации своих невидимых следов. Так вот, Бальдр поглядывал на него и лишь качал головой: ему здесь было, очевидно, комфортно настолько, что чувство серьёзной опасности его попустило. Не очень хорошо, поэтому Бальдр решил быть начеку да держать ухо востро, выискивая своим взглядом профессионального параноика две крепко состряпанных природой фигуры.
[indent]Шумный вздох и вот уже Бальдр вальяжно плывёт вдоль стеллажа, хватая на ходу бутылку водки, к которой присмотрелся уже давно.
[indent]– Охуенно выглядишь, крошка, – машинально делает комплимент Бальдр, с громким стуком ставя бутылку на прилавок перед продавцом, – и пакет дайте, вон тот, маленький.
[indent]Расплачивается за всё, суёт бутылку в пакет да на ходу отворачивает крышку, направляясь к выходу. Локи вкрадчиво берёт его под руку и Бальдру невольно хочется воспротивиться и дёрнуться – привычная реакция, выработанная за годы войн, убийств и болезней. Он плечом толкает дверь и неуклюже вываливается на улицу, кишащую людьми. Оглядев с отвращением это зрелище, замерев в секундном оцепенении, Бальдр вдруг несколькими большими глотками прикладывается к спрятанной в пакет бутылке, кадык гуляет по шее, а в голову ударяет приятная, томная тяжесть – правда, совсем чуть-чуть. Одной бутылки ему, похоже, будет мало, чтобы полностью смириться с происходящим.
[indent]Бальдр слышит, что говорит ему Локи. Подробные описания прошлой жизни, плавно перетекающие в пошлые мечты и шуточки о будущем, а он катает на языке последние обжигающие капли алкоголя, будто о чём-то глубоко задумался, а потом, наконец, отвечает:
[indent]– Нет. Не помню.
[indent]Они добираются до роящейся толпы зевак, ожидающих главного гостя сегодняшнего вечера, пахнущего закрывающимися булочными и совсем немного канализацией. В грядущих сумерках сверкают вспышки и в них, как будто бы из воздуха, материализуется тот, кто в миру зовётся Артуром, главным специалистом по северной кухне.
[indent]– Интересно, что он такого сделал с рецептом lutefisk, что это по итогу можно жрать, – задумчиво тянет Бальдр, да вновь прикладывается к бутылке, – видать, действительно талантливый.
[indent]Народ беснуется, невесть из-за чего, и Бальдр не представляет, что им нужно делать, что нужно делать конкретно ему. Закручивая крышку на бутылке, он наклоняется к уху Локи, одаривая ушной хрящ запахом добротного алкоголя:
[indent]– Сейчас будет много шума. Надеюсь, ты используешь это время с пользой. Подержи, золотце, не потеряй, – Бальдр суёт в руки Локи пакет с пузырём горячительного и вытягивается во весь рост, выискивая подходящего агрессора.
[indent]– Эй ты, урод, я знаю тебя! – надрывая глотку, орёт Бальдр, расталкивая локтями толпу, поднимая первую волну возмущения, а затем впечатывает кулак в лицо первому попавшемуся мужику, который выглядел хоть сколько-нибудь агрессивно.
[indent]Хорошие времена порождают слабых людей. Слабые люди порождают плохие времена. И мир вокруг него наполнился беспомощными криками и просьбами вызвать поскорее полицию, но внезапная толкучка, которая, к слову, привлекала к себе всё больше взглядов, повлекла за собой массовое падение мобильных телефонов, точно зрелых плодов с яблони: похоже, что руна Фе, которую Локи заботливо вручил ему несколько минут назад, работала исправно.
[indent]Если так и продолжится, то велика вероятность, что эту ночь Бальдр проведёт не в обезьяннике.

Отредактировано Baldr (2018-09-02 19:22:21)

+2

10

[icon]http://s9.uploads.ru/VZa9A.png[/icon][sign]http://s5.uploads.ru/IhO9j.png http://s5.uploads.ru/apMkN.png http://s5.uploads.ru/NMeTK.png
волки у порога, волки в стенах шепчут мне
[/sign]

///
m i d n i g h t, million lights
it's our time to shine, get your dark side out
well you're free to try (you will feel ALIVE)
if you can prove us right (with the dark side out)

http://s8.uploads.ru/pw5sW.png

Говорят, первый шаг — послать всё к чёрту и смириться. И это, всё это, неплохо; это, вашу мать, правильно — правильно настолько, насколько возможно после одного платинового альбома и одного мёртвого ударника. Вряд ли бы такая мелочь смутила старину Леса (или Вашего покорного слугу собственной персоной), и куда менее вероятнее, что это хоть как-то могло озаботить моих фанатов — всего лишь молния, плохая погода, трагическая случайность — по правде говоря, смерть перестала трогать меня давным-давно. Прошло чертовски много времени с тех пор, когда мне приходилось обнажать волшебный клинок или использовать волшбу в чём-то, кроме покера и подогрева остывшей чашки кофе; что поделать, я чёртов оптимист-пенсионер, элегантный и учтивый музыкант, поймавший и трахнувший музу Каллиопу — поживите с моё и придёте к одной простой истине. Если ты бог, то рано или поздно ты переживёшь своих врагов — или хиппи, эти ребята бесят не меньше — в общем, проблема однажды разрешится сама собой; и никакой тебе лишней траты драгоценной волшбы, никаких синяков, ссадин или — что ужаснее — кровоподтёков на лице. Никакой головной боли; как говорил мой старый приятель Соломон: «всё пройдёт и ты тоже сдохнешь».

То есть он говорил не так?

Слушайте, кто тут бог — я или вы? Вот и отлично.

В общем, я клоню к тому, что такое мировоззрение здорово помогает скоротать своё продолжительное существование во всех девяти мирах; и вполне безопасно, если приложить чуть больше усилий. Но сегодня ситуация, как провинциальная потаскушка, которой ты суешь в трусы банку консервированной кукурузы вместе новенькой десятки, впервые решила показать зубки.

С полупустой бутылкой в руках я оказался один на один со всем жестоким миром: вот так начинается гонка, детка, держи спину гордо… слова новой песни так и лились из меня, пока шум и негодование изрядно голодной толпы в вечерних нарядах сорвалось на крик.

Вот это было шоу! Сам Бальдр-Прекрасный, Мистер-два-удара-по-цене-одного и лицо какого-то парня, теперь больше напоминающего хорошо отбитый бивштекс; порванный платья, сорванные галстуки — как тебе такое, братишка?

Я поднимаю бутылку, как поднимал когда-то свой огненный меч; в день Рагнарёка, в день когда Асгард пал под нашими ногами; веселье играет в моих глазах искрами, пламенем Муспелля, а смех то и дело прорывается из давно обугленных глубин нутра — совсем не добрый, граничащий с помешательством; как в старые-добрые времена мне хочется выть да впиться в чью-то ещё живую глотку; за тебя, братец.

Порви их, пожри их.

Голодный, почти жадный глоток обжигает горло и приносит тошнотворный, слишком приторный вкус дешёвого шоколада; прямо чувствую, как мой чертовски-знаменитый диетолог начал рвать на себе волосы.

В голове у меня почти сразу зашумело, как бывает, когда выльешь крепкую выпивку в открытый огонь, но приятным отупением мыслей насладиться мне не удалось — то ли на своём владельце удача работать отказывалась, то ли я и правда позабыл некоторые основы (что, конечно, исключено)… но, в общем, юбки перестали рваться, а кто-то из тех, кто покрепче решил испачкать новую рубашку.

Приложившись ещё раз к бутылке, я почти физически ощутил, как дела моей Дороти вот-вот примут головокружительный оборот.

Хорошо, что я не тот парень, которому нужны лишние мозги!

Сообразил я быстро — насколько это возможно со скривившейся от обжигающего вкуса алкоголя лицо — покосился по сторонам, приметил влюблённую парочку на другом конце улицы, и вот уже черчу «Беркану», руну прозрения, да наоборот; ай да хитрец!

— Эй, народ, смотрите, Селена Гомез и Джастин Бибер снова вместе!

Ну кто мог подумать, что это сработает…

В смысле, конечно это сработало!

Как по часам, с истеричными криками, голодная и порядком потрясённая толпа метнулась к новым звёздам вечера — я со смехом наблюдал, как влюблённая парочка в ужасе пытается унести ноги от накрахмаленных пиджачков да платьев в пол. За это нужно выпить — и вновь бутылка, и вновь виски в тиски — я тупо хихикаю и с выражением зачитываю предсказание Оракула; рифма так себе, но строчки о моём появлении на огненном корабле мне всегда нравились. С грацией подвыпившего лебедя — ну сам Энгус Ог, почивший кельтский бог любви  — направляюсь к Бальдру в тот самый момент, как всё летит нахуй да к чёрту.

Первый шаг к дерьму мирового масштаба — расстроить приятный вечер бога а потом благополучно забыть о нём.

«О, мысль, отныне ты должна кровавой быть»… или как там говорил старик Шекспир?

Эти слова я узнаю из тысячи; хочешь/не хочешь, но запомнишь, когда младший братишка — заклинатель (или как это в вашем времени называется, чарослов?); маг, чародей, наш клёвый парень Атрей, который и коня на скаку остановит и голодную стаю зверей призовёт… кстати о последних.

Ulfr Hlaup! 

Итак, я оказался один на один с этим полоумным танцором балета; предстал он сответствующе — дорогой итальянский пиджак идеального покроя (я почти завидую) сидел точно по фигуре, галстук — в меру забавный, в меру строгий, тёмные волосы коротко и почти педантично стрижены; в общем, наш малыш Артур выглядел на все двести, подтянутый, жилистый как волк и стремительный как стрела — его почти простительно было спутать со мной (хотя нас и считали близнецами). Но присмотритесь: как и у всех йотунов, глаза у него голубые, а у меня — красные, что отсылает к моему благородному происхождению; да и взгляните на эти ужасные остроносые ботинки — кошмар модных домов да и только —  пристрелите меня на месте, но это убожество с этой рубашкой?

Яблоко Идунн мне в задницу, да ни в жизнь!

Никак соскучился по Хельхейму? — вы только посмотрите на него, в окружении огромной стаи озлобленных рунических волков, сверлит Бальдра взглядом, нет, уже прикоснулся к шее так, словно мы не поняли; вот же урод, ещё и циничную улыбочку выдал — ну просто Харрисон Форд (ну ладно, я почти горжусь тобой, братец). Жаль приветствие вышло не из приятных, да и видок у нас, скажем честно, не первой свежести.

— Атрей, да ладно тебе… мы же одна большая… — только начать и успел; златоуст в деле и в постели, жаль только братишка явно не был настроен на то, чтобы хоть что-то выслушивать. Разве можно быть таким критичным? Пошевелил пальцем, получите и распишитесь — пять призрачных волков, которые хотят насытить своё призрачное брюхо.

Я разом протрезвел и вцепился в Бальдра мёртвой хваткой.

Кажется, пора менять репертуар для переговоров.

Боги всех девяти миров, как я ненавижу оказываться в этом безвыходном дерьме!

— Спокойно, нужно всего лишь переставить несколько букв… проще простого… Ulfr... блядь… да как там… — а что вы хотели? Попробуйте на моём месте связать не самое просто заклинание из образов и слов… серьёзно, вы же не думали, что везти нам будет постоянно? Вот тут, похоже, и точка — finita, если будет угодно — конец нашего путешествия. Прогноз погоды передавал осадки в виде чрезмерного появлений волков по ваши задницы.

Подумать только, умру как закуска руническим зверям!

Великий Лжец и Пожар всех девяти миров, бездумно жмущийся к своему боевому товарищу, да и к тому же совершенно голый…

Эй, у вас там ничего не подгорает?

Если я мёртв, то умирать совсем не больно — только холодно, у меня аж член сжался.

Я что, взаправду принял свой привычный вид?

Привычный; ну вы наверняка помните меня именно таким — рыжеволосым, тщеславным и чертовски зажигательным парнем из ваших влажных фантазий — таким меня помнят все ваши сказки и легенды; вот только вся правда в том, что этот облик — да и любой другой — банальная пустышка. Обман, игра иллюзий — не тешьте себя надеждами, я могу быть кем угодно. Просто именно в этой шкуре — моей первой плоти и крови в вашем Верхнем мире — я впервые обрёл имя.

Локи, сын Сурта, сын Лафея.

Локи, свет приносящий.

Надо сказать, такое со мной впервые — и не нужно этих пытливых и долгих взглядов — обычно я чертовски пунктуален и всегда вытаскиваю вовремя, но сегодня...

Сойдёмся на переменах погоды?

Я рад, что мы друг друга поняли.

В общем, вот и я — ведь вы так долго этого ждали? — сам Лес Жарр, образцовый гражданин, миллионер и прекрасный бог — грудь без единого намёка на растительность, идеальные формы, утончённые черты, две пижонские серьги и ещё пару проколов кое-где (обычно о них я рассказываю после второго свидания), но лучше посмотрите на мои волосы — это вам не яркая морковка и не дешёвая краска, а настоящее пламя в полутонах бордо; посмотришь и ослепнешь. Причёска что-то среднее между панк-хой и привет семидесятые — и готов поспорить, что это самый идеальный ирокез, который вам только посчастливится увидеть! Моя причёска, идеально сочетающаяся с цветом моих глаз — а мой элегантный стиль, который, к сожалению, сейчас не оценить; из всей одежды я спас лишь очки — ярко розовые — да и бутылку, который не сразу додумался кое-как прикрыться.

Дырявые ботинки Тора, как же тут холодно!

И никаких вам волков, ничего — лишь мой братец, прожигающий меня долгим и вовсе не приветливым взглядом.

Спасибо, что на сегодня без нотаций.

— Как поживаешь, Атрей? Лишних штанов не найдётся? Вполне сгодятся и твои, это же Canali, я прав? — даже у великого трикстера есть свои минусы; у всего есть свои минусы; вот как-то так и повелось, что меняя облик, я постоянно готовлюсь словить простуду (если бы мог заболеть); и, тем не менее, что эти остолопы стоят столбом? Влюбились в идеальную гармонию крепкой упругости моей задницы?

Холодно, блядь, как на курорте у Хель!

Отредактировано Low Key Lyesmith (2018-09-06 00:55:26)

+2

11

Scott Dunbar – Tin Foil Hat
Боль пульсирующей вибрацией распространяется по телу от разных точек-очагов. Это был особенный вид удовольствия, который вырывал его из апатичного болотца, встряхивал, как удар током, и глаза его загорались, точно две рождественские неоново-голубые лампочки. Один крепкий удар пришёлся в корпус – Бальдра чуть согнуло пополам – потом в висок, и совсем как-то неуклюже носок ботинка царапнул ему коленную чашечку. Он шипит сквозь зубы, зазывающе скалясь и одним ударом отправляя выбранную жертву в нокаут: тот проворачивается юлой на месте, разбрызгивая своим рылом кровавый веер в воздух. Смертный падает, толпа взрывается криками, кто-то свято верит, что Бальдр его убил, но он всего-то здраво и на совесть надрал слабаку зад.
[indent]– Какое же блядское разочарование! – Бальдр делает круговые движения руками, вертит головой от плеча к плечу, разминая шею, и вот он уже готовится к продолжению его маленького праздника кровопролития, только теперь уже с отрядом полицейских, но кто-то из толпы даже не успевает найти свой мобильник и набрать девять-один-один. Облом за обломом.
[indent]Человеческая масса бесформенной амёбой перетекает куда-то в сторону, совершенно забывая о Бальдре и его недолгом, но весьма красочном выступлении, и он теперь снова может видеть Локи: жутко довольного, злорадно довольного даже, в своей привычной для Бальдра оболочке и, это уже мелочь, совсем голого. Он вскидывает бровь, но глаз не отводит.
[indent]– Я даже размяться не успел! – с досадой восклицает Бальдр, разводя руками в сторону, и замечает, что поистаскавшуюся майчонку человеческий выблядок успел порвать и утянуть с собой на свалку небытия.
[indent]– Никак соскучился по Хельхейму? – слышится откуда-то со стороны.
[indent]Бальдр рычит, снимает с себя свою косуху, накидывает на левое плечо Локи – ему хоть на обложку журнала для взрослых, ей-богу – но дальнейших действий предпринять он уже не успевает, драная майка так и остаётся на нём, а их скромная компания с недостающим комплектом одежды окружена сотканными из магии волками. Бальдр лишь раздувает ноздри и качает головой.
[indent]– Да что вы все заладили про сраный Хельхейм, как будто других миров мёртвых не существует, – он сплёвывает на землю, точно ему было противно даже произносить это название. На лице застыла пренебрежительная гримаса.
[indent]– Против меня решил свет использовать, приятель? – лениво протягивает он, всем своим видом демонстрируя пренебрежение к сложившейся ситуации, прикидывая, что кишка у сосунка очевидно тонка, чтобы прикончить их прямо здесь, пока толпа фанатов его кулинарного творчества была прикована к медийной парочке. Хороший ход, однако, вопрос такой, что дальше?
[indent]– Побереги свои ручонки для другой, более пыльной работы, скоро она у тебя появится, – он задумчиво кивает самому себе, точно и не с Атреем разговаривал вовсе, и, кажется, краем глаза замечает знакомые очертания, которые если и были рядом, то обязательно несли за собой след из хаоса. Лучшее подспорье для пламени и тьмы.
[indent]Его это зрелище в виде вышагивающих волков могло бы завораживать. Сияние оформившихся лучей, обычно бесформенных и неподконтрольных созданий, и вот они, наматывают круги совсем рядом во всём своём великолепии. Магия чуть слепила, но вместе с тем словно заряжала Бальдра, как солнечную батарею, напитывала, заставляла чувствовать себя даже ещё более живым и злым, чем от чувства поломанных рёбер. Свет всегда был беспокоящим фактором, он словно ворошил осиное гнездо, и прямо сейчас, прямо здесь, Бальдр чувствует, как точно на дрожжах в нём поднимается гнев.
[indent]– Убери ты своих шавок, даже не представляешь, как слепит, – нарочито неприязненно жмурясь, продолжает грызню Бальдр, сводя на нет все попытки Локи сверкать перед братом своим природным очарованием – всё равно на Атрея это, похоже, не оказывало никакого эффекта. Похоже, что ему были необходимы сухие факты, что, зачем и почему. И Бальдр не собирался их таить, если это поможет хоть как-то упростить сложившуюся неловкую ситуацию.
[indent]– Пару часов назад нас пытались сожрать Хати и Сколль. Ты, скорее всего, следующий, – безапелляционно поясняет Бальдр, а затем, не терпя возражений, забирает из рук Локи свою на две трети опустевшую бутылку.
[indent]Кажется, эти слова своей твёрдостью и прямотой вызвали определённое доверие, а потому, когда Бальдр делал последний звучный глоток, волки исчезли. На лице его чуть обрисовалась улыбка, указывающая на то, что её обладатель умудрился-таки немного захмелеть. В намятых рёбрах всё ещё приятно ныло от чужих кулаков, скула начала чуть набухать, а алая капля, берущая начало из носа и прячущаяся в усах, словно чуть ярче сверкнула. Или это из-за блеска в глазах Локи?
[indent]Бальдр поднимает взгляд на холодную луну. Его новая подружка, та, что сводит с ума, шепчет на уши серенады и способы самоубийств, внимательно следила за происходящим, он это чувствует, а оттого кивает небесному светилу, обещая не умирать хотя бы до тех пор, пока не найдёт себе достойную замену. Это заставляет взять себя в руки, закрыть рвущийся безумный смех где-то внутри, который, так или иначе, вырвавшись, запустит разрушительную цепь неконтролируемого насилия. Никакого покоя с этой луной, только процветающее безумие.
[indent]– Мани тоже сожрали. Посмотри на неё, она осталась без хозяина, без своего отца, Атрей, – ушёл наезд и гонор из его слов, осталась мрачная усталость. Бальдр кивает в сторону луны, та словно сильнее высвечивает его лицо, перебивая люминесцентные отсветы вывесок, очерчивающих абрис точёного профиля.
[indent]– Вот что мне теперь с ней делать? – разводит он руками и качает головой. Смотрит с пренебрежением на собственную, порванную в лоскуты майку, и думает, что тоже бы не отказался от какой-нибудь одежды, но самым важным сейчас было, пожалуй, отнюдь не это.  Локи бы одеть, вон, дрожит как осиновый лист, даром, что родом из Муспелльхейма. Чужие взгляды зевак отвратительно сверлили их фигуры, мигали и щёлкали затворы объективов, и можно было бы, наверное, просто отвернуться и уйти, закрыть своей спиной тело Локи, ставшее достоянием общественности, но неясная злость скребла рёбра изнутри.
[indent]Как же он ненавидел людей, знал бы кто.
[indent]– Чего уставились?! Тупые, жалкие, самодовольные существа!
[indent]Они не сдвинулись с места, так дальше и переговариваются, смеются, показывают пальцем, явно получая удовольствие от чужого гнева. Костяшки кулаков голодно ломит, хочется не то выпить, не то броситься под машину.
[indent]Так на него смотрел консилиум из врачей, которые всё равно не смогли понять природу его заболеваний, ставя и отметая один диагноз за другим. Также сердобольно морща носы, также поправляя франтские причёски и отряхивая с лацканов невидимые пылинки. Он скрипит зубами и поворачивается к Локи:
[indent]– Уйдём отсюда. Иначе я их порву, клянусь, – глухо басит Бальдр, и голос его идёт словно не изо рта, а прямо из-за грудины, из сбивчиво трепыхающегося сердца. Голова раскалывалась и, наверное, это единственный вид боли, который он не мог вынести, это заставляет беспомощно метаться, слепо тыкаясь по углам в нелепых попытках расшибить черепушку обо что-то и оборвать муки. Рука тянется вверх, к отвороту куртки на плечах Локи, неловко поправляя и запахивая посильнее.
[indent]Бальдр смотрит на явно озадаченного Атрея, тяжело выдыхает и диктует:
[indent]– Делай, что он тебе говорит. Быстрее.

Отредактировано Baldr (2018-09-06 20:30:55)

+2

12

[icon]http://s5.uploads.ru/TMZY5.gif[/icon][sign]http://sh.uploads.ru/R9egQ.gif http://s3.uploads.ru/netEd.gif http://s5.uploads.ru/8qdmt.gif
пой мне словно солнце
[/sign]http://s5.uploads.ru/38gue.gif
рекой кровавой плыл корабль-дракон,
по берегам
рычащие берлоги.
я заходил в чугунные чертоги,
я знал объятья
змеехвостых жен.
теперь же — осеклись во тьму дороги,
и я лучом рассвета
озарен.

У богов длинные руки; у богов острые локти и старые, истёртые в порошок, кости; кровь, что сочится по капле не насытит их души — окрасит лишь губы. Её, нет, уже его: он мужчина, он женщина, он — змея, что оплетет, что удушит, что пожрёт целиком.

Он — лишь одна руна в великом имени.

Трёхголовое, шестирукое чудовище — тотем старой силы и проклятых надежд.

Боги оставили это место.

Золотые руки выводят на нём узоры, сильные руки сжимают его плечи — слишком много пальцев, слишком мало боли; пульс, учащённый втрое.

Как волк, он скалит свои зубы и тут же, без промедления, смеётся звонким девичьи голоском.

Трёхголовое, шестирукое чудовище — бездумно, безумно сплетающие свои столь разные тела.

Золото и шёлк, пепел и земля — он с нежностью коснётся, прижмётся влажной от пота щекой. Языком раздвоенным, змеиным, настойчиво скользнёт внутрь приоткрытых губ — солёных, точно первые ледники.

Пальцы, что зажаты зубами; пальцы, что везде — влажные, золотые, окровавленные, сломанные.

Глаза его слезились, словно от боли.

Война, нескончаемая война у их порога.

Рука, что змея, коснётся члена — точный, расчётливый надрез тестикул. Рука, что змея, вцепится в грудь — погрузит острые когти внутрь, насытится огненной кровью.

Изменяясь, скользя и извиваясь, сгибаясь точно от муки, тело его трепетало.

Зубами-ножами он вопьётся в подборок; хрустнут пальцы на его плече, вцепятся в волосы — он зашипит, он, видят все боги, отомстит; лакает, точно зверь и тут же зализывает чужую рану.

Холодные пальцы коснутся-разрежут и шею.

Глаза — ястребиные, кожа — из золота, тело — гибкое и живое, требовательно льнёт к нему. И он подчиняется.

Он поклоняется — сильному, что солнце и хитрой, что лисица.

Он — женщина, с руками тонкими, с глазами тёмными; голодный и нетерпеливый. Он — богиня боли и наказаний, что оставляет жуткие отметины, что чертит руны на теле да на давно мёртвой крови. Пальцы его однажды посинеют — столько в теле красок.

Он — мужчина, что с нежностью целует пухлые губы, что любит и подчиняется; ведь то закон  его королевы-колдуньи.

Он — змея, гибкий и вездесущий; пожирающий души, сжимающий член и — всего мгновение —  скользящий по золотой дымке. Везде, повсюду — между ног, отражением в глазах и пальцами в чужой коже. Глаза ведьмы, что прикажут; руки брата, что направят — тело, содрогнувшееся от хриплого стона.

Кровью мы платим по счетам.

Она пила, не отрываясь; он душил, давил до камня на груди — с каплей семени, с безумством в глазах ему кажется, что вот-вот наступит полные насыщение. Он не знает, где он; не чувствует рук, совсем не видит — чёрный водопад из волос мешает и дышать, покуда золотая ведьма стонет. Синие руны жгут насквозь нежную кожу.

Призраки кружат над ними.

Рука с пышной груди скользнёт прочь — пальцы сожмут грязный горький язык, надавят на крепкий живот.

Огонь, золото и кровь; к утру ведьма из золота благословит свой щит, направит и окровавленный меч; на смерть! — он помнит, как кричит во всё горло, как хрипит до изнеможения мёртвый сын, как бьёт себя в грудь, как рёв трёх сотен наёмников вторят ему. Как эфемеры скалят зубы, как рычат волки.

Как воет и демон, подпевая его песне.

Он помнит, как поманит она к себе перстнями из горных каменьев. Он помнит, он, чёрт возьми, прощается; этой ночью безумств он прощается со всем.

С тем, что было ему дорого — тому, чужому, так не похожему на самого себя. Если это больше не он…
кто же теперь?

«...» Шут, что не боится, но испытывает ужас.

Кто почти ничего не помнит, но предугадывает будущее — собственный персоной.

Словно помутнение, я испытал такой поток эмоций — неописуемую бурю давно мёртвых впечатлений — точно особенный, роковой день, изменивший всё. Точно ночь, что правит нами; безумством, горячностью и выдержанностью.

Три ипостаси, которые невозможно постигнуть в одно мгновение слились в наших лицах, в наших глазах, в фигурах: я смотрел, как до скрежета сцепляет зубы мой названный брат, я видел, как сомнения, точно ледники, сдвинулись-пошатнулись в глазах моего близнеца-отражения. Искривлённого, треснутого; порой, до невозможности правильного — Атрей сшит из выбеленных ниток, что не возьмёт ни кровь, ни все девять миров.

Не возьмут и слова Бальдра — холод, что голодно кусал моё тлеющее пламя, вновь напомнил о себе. Я поёжился, неловко растёр руками плечи — лишь на мгновение ощутил покалывание. И снова — ничего, ничего кроме пронизывающего ветерка и ледяного асфальта под ногами.

На красной ковровой дорожке, что теперь была залита пятнами крови и неровными ошмётками одежды.

Видят все девять миров, я бы нашёл ей лучшее применение.

Тоска проходит с опущением теплой кожи да нагретой тканевой прокладки внутри — на моём плече, почти впору — почти нахожу в себе силы на улыбку, но отбрасываю, словно дурные мысли. Пальцы хрустнут на крепкой шее — совсем как раньше, да, брат мой?

— Соскучился по мне? — что солнце, что луна над нашими головами; я смотрю наверх, я сжимаю чужую шею и — тут же — почти радушно смеюсь.

Признаюсь, с голым задом многое выглядит забавно.

Особенно чертовски недовольный — почти затравленный — видок моего Атрея.

Он поправляет пиджак, устало вздыхает; поникшие плечи, последний угрюмый взгляд по наши тушки: я хлопаю Бальдра по плечу, словом, привлекаю внимания: «гляди, сейчас начнётся».

Так уж задалось, что мы особо не ладили — история достойная мелодрамы. А ведь когда-то я был его лучшим другом, я был ему всем — сердцем его сраной вселенной, притяжением и центробежной силой — и что же теперь?

Объедки со стола?

Щелчки затворов и телефонных вспышек отвлекают.

Я перевожу взгляд на окруживших людей, с интересом рассматривающих мой идеальный зад — поверьте, идеальнее некуда — не то, что мне было плевать, но а что скрывать? Член, что мне больше не прикрыть бутылкой?

Вообще-то я против несогласованных фотосессий, но сегодня даже решил попозировать — пару удачных кадров тут, парочку — там; и вот скрипящие зубы выбивают меня из равновесия, а тяжёлый металлический голос Бальдра доводит до секундного ступора.
Мну плечо, бьюсь крепким лбом как об заклад — подумать только, в глазах мёртвого больше жизни, чем в моих.

Смех да и только.

Мёртвого, что сшит чёрным по чёрному — драный бродячий пёс, оставленный на волю судьбе. Сказать бы богам — вот только (мы) сами — старые боги.

Никто и никогда не помолится на наших могилах.

— Расслабься, старина. До Рагнарёка, похоже, не так долго осталось; уж будь умничкой, потерпи немного. — я улыбаюсь, сверкаю глазами и немного растираю одну ногу об другую — пятки одубели окончательно. Начал бы танцевать — даже подумывал об этом — но тут младшенький да названный решили не позволить мне замёрзнуть.

Чертовски вовремя, ребята; вас только за смертью посылать.

Кутаюсь в куртку, с лёгким налётом благодарности смотрю на Бальдра — сверху то неплохо, даже терпимо, а с низом что делать? Что, неужели для братца и последних штанов жалко?

Хмыкаю себе под нос, провожу рукой по волосам — и Атрей с неистовостью голодного да жирного прямиком у шведского стола устремляется в сторону.

Вы оба, в машину.

Два раза меня просить точно не нужно!

Последняя здравая мысль за сегодня — «не лезь блядь на переднее сидение, схлопочешь» — именно поэтому я скрипел голой задницей позади, прямо на кожаных сидениях. С удовольствием подставил обнажённые ступни под струи тёплого воздуха; Атрей додумался включить печку. Вот только Бальдр не выглядит особо довольным: сидим мы вроде рядом, но взглядом сверлит водителя в пиджаке с лацканами.

Впрочем, Атрея в долгу не остался — если бы взгляд мог убить, определённо отрикошетил в меня прямо от зеркала заднего видения.

Чем вы насолили волкам? — странный вопрос, но голос у него такой, принципиальный что ли, что спорить я не стал — растёр ладони, зажёг между пальцев по фитильку, в общем, отогревался как мог.

Поверьте, в такие моменты ты начинаешь особенно тосковать по своему истинному обличью.

— Если тебе интересно узнать — можешь спросить их у них сам. Я, quizas, пас,  —   слишком дорого обходится каждая встреча, да и воняет от них слишком нестерпимо; покосившись на браслет-фермуар, я тряхнул шармами — зазвенели — и на сколько меня хватит?

Наконец, неприятно закололи пятки; похоже, Ваш покорный слуга ещё потанцует на белом свете.

Но преждевременная радость на моём лице мигом испарилась: не то, чтобы она была, и всё же… посидев с пару минут в тишине (Атрей, похоже, вновь играет в умника-стратега), я вздрогнул от того, с какой силой младшенький врезал по рулю.

А вот это совсем нехорошо —поверьте, я жил с этим парнем в одной душе и немного смыслю в его поведении.

Блядски зол на меня и весь мир — явно недостаточно яркое описание.

Жаль, что наш маленький йотун никогда особо речист не был — человек дела, что тут ещё скажешь — а вот я наоборот, люблю перемолотить косточки да языком почесать. И уж поверьте — умение не самое бесполезное. Может и сейчас выручит.

— Однажды ко мне заявилась одна дамочка — я тогда только начинал с шоу бизнесом; ну так вот, на вид она была — вылитая поклонница белковых диет и смузи из семян чи. Назвалась Анной* и спросила, правда ли я тот самый трикстер, кто может превратиться во что угодно. Врать я ей не стал — сразу смекнул, из наших. Ну так вот, она сначала так с осторожностью спросила, могу ли я превратиться в зверей, а потом и вовсе в хренов мармелад. Обещала заплатить мне пять штук, если её трахнет мармеладный медведь. — смех так и рвался из меня, жаль, остальные не разделяли моего энтузиазма; Атрей и вовсе не удостоил даже взглядом.

Снял с ручного тормоза, педаль в пол; я едва нос себе не расшиб с какой скоростью этот говнюк повёз нас хрен пойми куда.

И, что важнее, хрен пойми зачем.

Может, решил таки штаны прикупить?

— Эй, останови у… блять, я даже вывески прочесть не успеваю. И куда мы вообще едем? —  растирая повреждённый нос, я покосился на Бальдра и пожал плечами; хрен разберешь, нужно ли благодарить норвежского кулинара или дать хорошего пинка да дёру.

Туда, где безопасно. —  ну вот опять он за старое; никакого тебе полёта фантазий, никаких банальных пояснений. Сказал, точно отрезал — с лицом, явно не настроенным для беседы. После стольких лет… он что, всё ещё в обиде?

Да быть того не может!

Отступать я не собирался; размял шею и  поудобнее развалился на сидении.

— Атрей, послушай, мы тут с братишкой подумали, и вот к чему пришли…. — вот вам мой совет: никогда не провоцируйте йотуна; никогда, блядь, не говорите вслух то, что не до конца осмыслили; великаны не просто злопамятны, но ещё чертовски внимательны к деталям. Цепляются к словам, как дети или ревнивые супруги — в общем, уяснили? Законная предосторожность никому ещё не повредила.

А вот я, похоже, играл с огнём — во всех смыслах.

Братишкой, значит… — ох, не понравилось мне, как он это сказал да зыркнул на Бальдра; уж больно сильно напомнил своего чокнутого папашу — ну просто одна большая и дружная семья. Хоть сейчас снимай сюжет об американской мечте.

Если и есть что-то жуткое в смехе — так это смешок на два аккорда.

Я прикусил язык, да и напряжение, которое почти физически повисло между нами — не просто тяготило; и чего он взъелся? Сам знает, что мы все — не родственники, родом из разных миров; мой так и вовсе с годами не меняется — а что будет хаосу? Рагнарёк, между прочим, никого не пощадил, но именно младшенького слепил каким-то особенно ранимым…

И пока я обдумывал, как сгладить образовавшиеся между нами углы, мы, в общем-то, приехали.

Какой-то чайный ресторан на окраине Нью-Йорка, он что, издевается?

— Я, конечно, не специалист… но чем место нам поможет? Зелёным чаем с ромашкой? — ладно, я был на пределе, довольны? Растирать вновь одубевшие от осеннего холода яйца мне совсем не хотелось, но братец был категоричен; забрал ключи да вышел из машины громко хлопнув дверью. Я почти умоляюще уставился на Бальдра, да только что поделать?

С видом великого одолжения я покинул тёплый салон и тут же выругался.

Любой, едва сохранивший в себе достаточно волшбы, сразу почуял ауру вокруг этого места.

Держите свои волосы при себе, не говорите лишнего и не называйте настоящих имён — уяснили? — Атрей, словно невзначай, отряхнул лацканы пиджака; да и направился внутрь.

Он же это, блядь, не серьёзно?

Напуганным, я вцепился и в без того пострадавшую майку своего весеннего приятеля.

— Это же чёртово ведьмино логово, где они творят всякие дерьмовые вещи с любыми твоими выделениями и обрезками ногтей. Встречался я однажды с такой — почти на век словил антивиагровый настрой в добрую память за то, что её бросил. — хватка в моих быстро замерзающих пальцах только усилилась: — Вот что я тебе скажу, братец, лучше сразу пристрели, но ноги моей там не будет.

Да, я был напуган, вы это хотели услышать?

Клянусь всеми девятью мирами, поводов для ненависти у меня найдётся с лихвой; и особенно это касалось современных ведьм.
Никаких тебе мётел и остроконечных шляп, никаких длинных носов, зелёной кожи и бородавок; напротив, эти девицы были привлекательнее некуда! В этом вся и беда — мозги при виде отличной задницы у меня отключались, а инстинкт самосохранения пел лебединую песнь; а покуда на мне нет штанов будет только хуже.

Поверьте, я знаю о чём говорю.

Может нам стоило наведаться к другому богу?

Если бы существовала альтернатива, где продают концентрированную волшбу — мы бы уже там были, — Атрей стоял у порога, где тихо звенела перевязь колокольчиков (почти в тональность моим шармам); видят боги всех девяти, я знал, что он прав; что мне необходимы штаны, а нам — волшба (да в таких количествах, что закачаешься), чтобы отправить эфемерных братьев туда, откуда они взялись; дело в другом — я не хотел, я правда до самых чёртиков боялся, вам ясно?

И именно поэтому упёрся, как последний капризный ребёнок.

— Может вы туда сходите, а я подожду вас в машине? Что скажете?

И волки сыты, и овцы целы.

Отредактировано Low Key Lyesmith (2018-09-11 09:46:59)

+2

13

Windfaerer - Dawn of Phantom Light

Звёзды похожи на снег. Их россыпь самоцветами переливается, моргает, внимательно глядит прямиком в его суть. Ничего внутри уже нет, лишь клубок нервов, который иногда ворочается, мешает, раздражает своей ненужной активностью, и в такие моменты хочется порвать себе грудь, вырвать эту химеру и бросить об землю кровоточащим куском. Он – лишь полая раковина, уничтоженная однажды, воскрешённая вновь. Проколотая насквозь скорлупа, из которой кто-то с аппетитом высосал всё содержимое, и Бальдр, кажется, даже не сопротивлялся.
[indent]«Спасибо тебе…»
[indent]Фантомные градины слёз катятся по провалившимся щекам, прячутся среди чуть тронутых сединой курчавых волосков бороды, и едва ли кто может это видеть. В лице ведь он почти не меняется.
[indent]«Иди ко мне…»
[indent]Он помнит, как уже смотрел в эти глаза, а в груди жгло, грело, томило. Как же ему было хорошо, тогда, в далёком сне, когда всё было кончено, и снег прекратил свою бешеную пляску, исполняя мерный вальс под неслышный реквием.
[indent]«Дай же мне поглядеть на тебя…»
[indent]Бальдр ощущает ладонь Локи на своей шее, накрывает её своей и сдерживается от того, чтобы не позволить себе заставить сжать, крепче, больнее, до оглушительного хруста, который станет последним аккордом в этой бессмысленной какофонии. Мир наполнен разрозненным шумом. Его не успокоить, не упорядочить, он вздымает вверх столпом пыль со старых книг жизни, где их имена были утеряны на первой же странице – всех их. Никто не возводит им сейды, никто не переделывает их праздники в христианские, никто не поминает их имена. Но от них – по-прежнему – кому-то что-то надо.
[indent]«…в последний раз…»
[indent]Он не знает, почему всё так происходит. Он отдал земле своё сердце, людям – свою кровь, богам – свою истерзанную душу. И ладонь на шее, кажется, вот-вот прилипнет к коже, прижарится, как стейк к сковороде без масла, а пропасть в груди словно заполнит собой всю его вселенную.
[indent]«Это ничего, совсем не больно…»
[indent]Голос – он узнаёт, что его собственный – успокаивает, в нём нет обиды или злости, только бесконечная благодарность за причинённую боль, последний, фатальный удар. Не спеть ему песен – и он рад, не станцевать ему больше – и он счастлив. Покой теперь ему лишь снится.
[indent]Его до сих пор навещают эти беспокойные сны, не то прошлое, не то фантазии, и тогда он обычно снимает тюльпанные проводы, соединявшие DVD-плеер и телевизор в очередном мотельном номере. Завязывает на них некрепкие узлы – портить имущество он не собирался – встаёт на колени. Заносит руку и хлещет себя по спине, выгибаясь и шипя сквозь зубы от блаженства.
[indent]– Jeg skal…
[indent]Удар
[indent]– …alltid…
[indent]Ещё
[indent]– …elsker…
[indent]И ещё
[indent]– …deg…
[indent]Спину его рассекают сначала просто красные вздувшиеся полосы, потом – кроваво-синюшные борозды, и ему кажется, что он может обильно кончить от этого, измахратив в мясо свою мускулистую спину – во всяком случае, у него уже крепко стоит. Ему нужно сказать это, ему нужно сделать это настоящим, ему нужна боль в свидетели этого признания, которое всё равно никто и никогда не услышит. Он не позволит этому свершиться.
[indent]Очень часто воспоминания лезут вперёд творящихся событий. Бальдр сдержанно моргает, отводит от удивительно знакомого лица взгляд – конечно же, знакомого, ты провёл с ним вечность с глазу на глаз – и смотрит на Атрея. Оболочка та же, суть иная. Он не верит этим чертам, не понимает их и, более того, даже понимать не хочет. Всё, что у него осталось – это огонь, который сможет пожрать его, как тела сотен конунгов, переплести его абсолютный свет со своим, жарящим, и успокоить навеки. Навсегда.
[indent]Только боги могут быть так категоричны в своих заявлениях и не прогадать.
[indent]Бальдр с трудом может скинуть с себя это наваждение, он едет в машине, он почти не понимает, что происходит, куда его везут и что от него нужно. Взгляд его убитый, как сказал бы покойный профессор МакМайкл – аутичный, ступорный – и рука его тянется к чужому голому колену. Он вовремя одёргивает себя, удерживается от того, чтобы влепить себе же затрещину, и смиренно смотрит в окно. Ему всё равно настолько, что хоть прямо сейчас вонзи в его сердце нож, то даже внимания не обратит. Это не может быть больнее, чем терапия ледяной водой и лоботомия, чем одиночество и невозможность обрести покой.
[indent]Бальдру становится страшно. Это та самая паника, которая обуревает параноидальных шизофреников по осени, Бальдр обнимал их, прятал в своих руках, и они постепенно успокаивались, приходя в себя.
[indent]«Да приму я горечь твою»
[indent]Принял сполна. Теперь ты никогда от этого не отвяжешься, Бальдр, сын Фрейи, Бэйве Пасса, Сампса Пеллервойнен, преданный проклятью Куллерво-мститель, убивший брата отца своего и самого себя же.
[indent]Бальдр ловит себя на мысли, что не знает, откуда у него шрам прямо посреди грудины. Продолговатый, совершенно ровный, безупречный в своей равномерности, как будто нанесённый с любовью и должным состраданием. Ладонь прижимается к застывшей груди и Бальдр не сразу понимает, что не чувствует биения своего сердца – оно застыло, попав в ловушку времени и воспоминаний. А кровь бешено гоняет по жилам, желая пролиться, оросить кожу в машине S-класса, и кожу другого, кто сидит рядом.
[indent]Не опять, а снова.
[indent]Бальдр судорожно выдыхает и смотрит на Локи, когда они прибывают на место назначения. Мир перестаёт двоиться, собирается по кускам в единое целое, но едва ли это помогает: в груди по-прежнему ломит, шрам чешется («Наверное, кто-то хотел вскрыть, но не успел», – пространно думал Бальдр), и взгляд у него убитый, стоящий на мокром месте. Как хорошо, что в потёмках автомобильного салона этого не видно.
[indent]– У нас всё ещё есть Китай, – насмешливо сообщает он, но знает, что это бесполезно, начало их новой, очередной, авантюре положено, и Бальдр не имеет сил, чтобы импровизировать и выдумывать, а потому плывёт по течению, которое создал сам Атрей.
[indent]– Идём. Я не оставлю тебя здесь одного. И нойда они не тронут, никто не осмелится. Что тогда, что сейчас, – Бальдр смотрит внимательно в лицо Локи, кивает, немо обещает, что он в безопасности, и отворяет свою дверь. В лицо даёт лёгкий сумеречный ветерок, ночь вступала в свои права. Это время ведьм и неприкосновенных шаманов.
[indent]Нойда боялись до седых висков. К ним ехали со всей Европы, чтобы учиться, чтобы бояться, чтобы понять, откуда в их руках столько мощи и какие боги и демоны им благоволят. Их голоса не имели человеческого происхождения, они выли на луну, но не как волки, как нечто другое, и огни других миров мерцали, сбегаясь на их зов. Ни одной даже самой маститой ведьме было не под силу добраться до уровня лопарского шамана, а потому их старались не трогать, не связываться и даже не упоминать всуе их имён. Некоторые считали их проклятыми.
[indent]– Пошли, – Бальдр отворяет дверь со стороны Локи и протягивает ему расписанную татуировками ладонь. Его узнают сразу, поймут его имя, распознают по взгляду и, наверное, даже злобно зашипят, надеясь, что это сможет прогнать того, кто предсказал смерть Ивана Грозного и великую смуту, кто невольно положил начало геноциду саами, кто умирает на рубеже зимы и весны и воскресает, отдав последнюю каплю крови.
[indent]– Я им не позволю. Ты же мне веришь?
[indent]Он вскидывает брови. Но положительный ответ ему не нужен, он всё знает заранее, а потому идёт следом за Атреем, скидывая с себя чаровничью спесь, и показывая, кто он есть такой.
[indent]В истинном виде, когда осень забирает его душу себе на попечение, глаза его начисто закрыты бельмом, кожа сереет и трескается, становясь похожей на рассохшуюся землю пустыни. Такова цена его безрадостного существования.
[indent]– От меня что-нибудь требуется? – он наклоняется к Атрею и задаёт наводящий вопрос. Ведьмы за спасибо не работают, а потому Бальдр уже готовился морально дать на отсечение часть своей руки.
[indent]Или ещё чего-нибудь, кто знает, что взбредёт им в головы.

Отредактировано Baldr (2018-09-08 19:28:43)

+2

14

[icon]http://s3.uploads.ru/dm6fp.gif[/icon][sign]http://s3.uploads.ru/hsQaz.gif http://s7.uploads.ru/vYckM.gif http://s7.uploads.ru/54P3i.gif
ньеталом и ора клянусь —
[/sign]http://s5.uploads.ru/9AKaS.png
я наблюдал, как ел дикарь другого дикаря,
как путник побелел в объятьях
упыря,
как мертвецы по горам шли с землёю в волосах,
как демоны о двух крылах кишели
в небесах.
случалось многое со мной, всего не перечесть.
теперь я в Мидгарде родном
навек хочу осесть.

Однажды, он был богом — так гласит легенда; так написано на деревьях, под толстой дубовой корой, под выщербленными холодными ветрами камнями. Под тем, что осталось... под тем что осталось… сколько это продолжается?

«И встаёт заря эпохи новой...»

Приливы и отливы Срединных земель.

Он видел все —  упадок и рассвет, он был воплощением и отожествлением хаоса, он играл роль порядка и носил титул брата —  Лодур, отец наш. Он был человеком, он был отцом, он был другом —  рабом всех низменных чувств и заложником эмоций.
Три тысячи раз три тысячи демонов поклонились ему; их королю, их величественному генералу —  их пожару.

«Сожжённой трижды ты принадлежишь… »

Освободишься из оков —  впервые он расправил крылья.

Минуло тридцать ночей, тридцать зимних небес не сменялись, стояла изморозь; война уж у порога. Народы Гор —  смотрят за их, народы Льдов —  оберегают их, демоны —  ждут их. Колдунью-распутницу, властительницу Гулльвейг, кровавого, что закатное солнце, Бальдра и его, в рубахе из серебряных нитей.

«Богов грозятся затопить..

В его шатре душно и темно; лишь огни свечей играют-танцуют, взывают да тянутся к отцу; на шкуре волка, из черепа врага, Пожар пьёт тёплое, как кровь, вино.

Впервые он —  истинный бог, и это (всё это) –  то, что он заберёт силой.

Огнём и кровью; он окунает пальцы в расплавленную глазурь, он заполняет ей старые шрамы; рваные губы ещё болят. На иле и пепле, на магме и ртути он расписывает, он вырисовывает старые руны по шатру так, словно это могло унять его боль.

Занятые руки ничего не чувствуют.

«Братоубийством сыт ты будешь...»

Он знает, вновь и вновь вспоминает предсказание, вглядывается в звенящий, точно укрощённое пламя, клинок; разящий, хаотичный, меч его мысли.

«Сгорающей от страсти покорён…»

Всё предрешено —  и он покоряется, не сопротивляется и Ангрбоде, железной королеве, явившейся той ночью; сочельник его освобождения, ночь ужаса. В чёрной коже, цепкими, точно те острые ногти, что чертили на нём узоры; чьим костром в очаге он был днями и ночами; слепой и неверный; всё теми же цепкими руками, что любили его, она выхватила свой меч.

Губы его расплылись в улыбке —  чудовищный и изуродованный оскал, полный от сотни ржавых лезвий.

Бог боли, отец ужаса; кошмарная тварь, сгорбившаяся на шкуре мёртвого волка, что улыбается и тут же зовёт сладким голосом прекрасного юноши.

—  Любовь моя. —  она морщится, он улыбается; он протягивает к ней руки, он манит к столу —  в собственном шатре, что больше залы Одина, что увешен оберегами из цветных нитей и веток, из костей и отрезов ткани с покойников и, тут же —  сияет от золотых да серебряных нитей и гобеленов; и все о нём.

Только о нём.

—  Я рад тебе. —  он не боится её меча, ведь имя, что он произнёс — страшнее; на вид ей не больше шестнадцати, но всё это — тот же обман, что и он сам; улыбающийся так открыто, почти чарующе смотря на обнажённый серпообразный клинок в её руке.

«И сын пойдёт против отца...»

Тяжёлые шаги позади; тяжёлое дыхание, обоюдоострый меч; у имени, что он произнёс сила медведя и ярость раненного волка. Плечи, что прибой, бьющийся об скалы; улыбка, что солнце в зимнюю пору —  однажды эти губы были пьяны и сговорчивы, как давно это было?

В ту пору ему, огню и искре Муспелля, слов было не достаточно.

Губами, обведённым драгоценной краской да расчерченными волшебной нитью, он улыбнётся; точно прощает её дерзость.

— Прости, что помешал твоему сну, брат мой. — поднимется, протянет руку; мельком, она увидит ровный надрез — точно от скрамасакса — на ладонях.

«Кровью мы едины…»

У весны сильные руки да обожжённые ладони.

— Моя дорогая Энджи, верно, пришла нас поздравить, я прав? —  он улыбается, точно змея, он обнажает острые зубы и словно потешается; божественность, что ударила в его природу, отвращает. С волосами ниже плеч, со шрамами до самой души, с обречённым взглядом — да в будущее.

Вы оба — омерзительней отребья, коим командуете. То, что случится про вашей вине вызывает в вас свинячий восторг, верно? — тон, которым можно убить; нет, тон за который ему хочется убить. И взгляд брата подтверждает — синие, что море.
Красная кровь; тёплые, почти родные, воды.

«Подожди, ещё немного..

Он пожимает плечами, угловатыми, немного — узковатыми; волчьими. Он улыбается губами — слишком узкими, слишком длинными; змеиными. Он знает ответ.

«Порвём их, брат мой...»

Смотрит в того, что с мечом, да рядом — красными глазами, шепчет синими губами, кровь на крови — «перед тобой, я склоню все девять миров». Перед тобой…

… или перед собой?

— А что в этом такого? Перед концом света самое время получить то, что по-настоящему заслуживаешь.

Короны из костей и черепов.

И сухих, почти безжизненных, воспоминаний.

«...» Ну вот опять, снова; череда бессвязных образов и картин, которые ворочаются в моей голове, точно старые раны на теле. Даже свои израненные губы я прячу под волшбой — прошлое кажется мне невыносимым. Стресс, верно, вреден даже для богов.

Почти как выкинутое в окно прошлое, невыносимым кажется и Бальдр — сама весна в драной майке, тот ещё kooky — можете называть это отречением или смирением; но я поверил. Поверил, хотя клялся себе в том, что ничто — даже всеотец Хаос — не заставит меня вновь остаться в дураках.

«Сгорим мы в пламени..

Как же бесит этот свист в ушах!

Я неловко переминаюсь, смотрю то на Бальдра, то на Атрея-Артура (ну что за дурацкое имечко!) и вздыхаю в последний раз; ну привет, проблемы, от которых Лес Жарр привык убегать в течение часа.

С тем же раскладом, что и сейчас.

Без штанов и жалкого бакса в кармане (карманов у меня и вовсе не было) — иногда ирония, словно так ещё стерва-богиня, обожает плевать мне в лицо.

И как вы, смертные, привыкли говорить… беда не приходит одна?

Вот и сейчас, сгорая от такого унижения, я кое-как пытался прикрыться, стоя у самого порога нашей злополучной чайной; Атрея, похоже, мой видок почти забавлял.

— Вот увидишь, эти сучки ещё долго будут рассказывать историю про бога без штанов, который приехал выпить чаю, — ниже падать уже некуда; я мысленно настроился на неблагополучный финал (моей карьеры так уж точно), покосился на Бальдра — тот и вовсе мрачнее тучи, а от его ауры у меня быстро начали слезиться глаза. — Ты бы сбавил яркости, братишка, вдруг они не любительницы спецэффектов?

Атрей, впрочем, меня и вовсе игнорировал; покачал головой да криво усмехнулся — и сразу напомнил меня.

Будем надеяться, что хватит обычной налички, — я мельком взглянул на него, но сразу всё понял — сам не верит в то, что говорит; отворил дверь с тихим скрипом, да звоном колокольчика — ну точно старомодный магазинчик пряностей.

Вошёл я последним — уверял себя, что, вот увидишь, старина — мы ещё дружно посмеёмся над всем происходящем веков так через десять. А сам затравленным видом осматривался по сторонам.

Контраст ударил нос сильнее крепкого запаха женьшеня; я представлял, как на нас набросятся голодные ведьмы, а вместо это получил вполне уютную череду столиков со светильниками от «Тиффани»; здесь было пусто, тепло и уютно. Минимум раздражающих и шаблонных китайских мотивов — ковен, который обжился в Нью-Йорке, явно обладал чувством вкуса и стабильным заработком. А ещё огромной любовью к кошкам; прямо под моими ногами пробежала из трёх, что я успел приметить в зале. У окна сидел, похоже, постоянный клиент; пальцы бегали по клавиатуре, отбивая известный лишь ему ритм, над большой чашкой ещё поднимался тонкая струйка горячего пара.

Я сосредоточился и глубоко вздохнул — Атрей удостоил меня неодобрительным взглядом, вот только мне, честно, было по барабану; я уловил в чае второсортную примесь из амброзии да вдохновения.

Впрочем, для смертного может и сгодится.

За стойкой находилась лишь одна девица — на вид не старше восемнадцати; я шепотом протараторил одно кельтское заклинание, не позволяющее выпадать лишним волосам, да и вообще… лишнему.

Живот свело такой судорогой, что я болезненно закашлялся.

Это и привлекло её внимание; волосы, стянутые в небрежный хвост, футболка с яркой и призывной надписью «TRY AGAIN» и, конечно, была из тех, кто предпочитает не носить нижнего белья в принципе. Я вызывающе бросал свой взгляд то на пирсинг-монро над её верхней губой, то на очерченные ореолы сосков. Белоснежная кошка, лежащая прямо на стойке, лениво приоткрыла глаза — Талия* — именно это имя я прочёл на ошейнике.

Я ищу Брианну. Моему другу нужна… помощь. — Атрей стоял ближе всего к этой студентке колледжа, а я всё пытался лишний раз не раскрывать собственного рта; пусть на вид она мне в дочери годится, внешности в наших кругах нельзя доверять — и я блядь не шучу. Ей с таким же успехом могло быть и все шесть сотен.

Я прищурился, пытаясь отличить стариканские отметины на её ауре; прямо как пигментные пятна да гусиные лапки на человечской коже.

Ведьма лишь лениво осматривала наше трио; вызывающе жевала жевачку, скользила взглядом то по прилично одетому Атрею, то  по подравшемуся металлисту-байкеру Бальдру, то по…

А нет её. Может к субботе будет, а может и нет… — я едва сдержался, чтобы не приложить её об стол, да посильнее; настолько нагло она рассматривала меня, а точнее — то, как я прикрывал руками свой член. — Я Лаванда. У нас тут вроде как чайная, ну знаешь, улун со всякими антиоксидантами, а твоему другу определённо нужно в торговый центр.

Ох уж эта ведьмовская любовь к вычурным псевдонимам; но куда сильнее меня возмутили её слова. Я беспомощно покосился на Бальдра и одним взглядом спросил: «это ты своей аурой ей все мозги отбил?».

Я уже сомневался, что в девчонке перед нами есть хоть жалкая сотня лет за плечами.

Атрея, похоже, подобное поведение здорово выбило из седла; он сверлил Лаванду взглядом, а потом меня обдало таким наплывов ауры, что я сделал пару предупредительных шагов назад: волшбы, на мою зависть, в младшеньком было хоть отбавляй.
И вот этот всплеск, она, похоже, всё-таки почувствовала (почему-то я уверен, что почувствовали и наши братья-волки); сложила свои пухленькие губки в идеальное «О» и почти сразу поменялась в лице.

Так вы из этих… из какого пантеона будете? У нас тут вроде как расценки… — и снова сверлит меня взглядом — … плавающие.

Есть такая поговорка: язык мой — враг мой; я никогда особо не напрягался попытками покопаться в её толковании (я вообще не любитель напрягаться по пустякам); но вот сейчас ляпнул не подумав. Ну серьёзно, вы же не посмеете обвинить меня в этом после всего, что мне пришлось пережить?

Атрей и рта не успел раскрыть.

— Подземного! — ну а что, я понадеялся, что моя вовсе не придуманная связь с хаосом припугнёт не только её, но и весь ковен; кроме того, это должно было вернуть мне пару очков уважения, особенно в отсутствии штанов. Вот только моя улыбка быстро скисла под тяжёлым, точно горы льда на сердце, взглядом Артура; клянусь вам, он просто мечтал прибить меня прямо там, на месте!

То есть… чертями числитесь? — она как-то недоверчиво осмотрела Бальдра, придирчиво глянула на татуировки, но, на всеобщее удивление, ничего не сказала. Пожала плечами да и показал куда-то за стенку: Ну пошли, парень, подберём тебе что-нибудь.

Я сделал два нерешительных шага назад; только не хватало остаться с ведьмой наедине.

Да ладно тебе, Люци, я не кусаюсь. — и улыбнулась мне такой невинной улыбкой — просто закачаешься; но ведь она чувствовала, как напряжённо подрагивает моя едва сдерживаемая аура?  Сразу поняла, что это ты. Вон как распалился.

Я почти умоляюще взглянул на Бальдра (какой к чёрту Люци?) — обезоруженный и уставший — но у Лаванды, на удивление, оказались очень сильные руки. Она потянула меня куда-то за ширму с затейливым рисунком из райских птичек.

Взглядом, да мысленно, я навсегда попрощался со всеми.

Он будет в порядке… — Атрей рухнул в кресло за ближайшим столом и напряжённо помассировал переносицу; тёмные татуировки на пальцах отчётливо выделялись на болезненно светлой, йотунской коже: — … а вот нам нужно кое-что обсудить. Наедине.

Взгляд у него пристальный, настойчивый; в ожидании пока бог весны займёт просторное место напротив, он сцепляет пальцы замком; слишком крепким — громко хрустнули пальцы.

Если это действительно эфемеры… если это действительно Сурт и сам Хаос, то ты знаешь, что он предпримет. — тяжёлый, напряжённый взгляд в сторону ширмы: — … Или попытается предпринять, если мы не помешаем. — да, братец, Хаос и вправду всегда бушевал в моей душе; ты даже не представляешь, как чертовски, безоговорочно, прав. Что же... если подумать, ещё там нашлось место почти безумной надежде, что категоричный отец и самый ярый противник Порядка, мистер Сурт-Я-Не-Торгуюсь, простит горе-трикстера и примет назад, в родные чертоги. Но ты ведь лучше других знал обо всём, правда, Атрей? Ведь именно тебе я обязан всему; украденному облику, голосу, даже прославленному имени. Возможно, ты действительно прав; возможно я и правда надеюсь вернуться однажды домой.

И, возможно, когда-нибудь это и случится — будь я уверен, что моя появившаяся мягкотелость за столетия жизни в Верхнем мире не помешает мне вновь стать единым с огненным пламенем родного горнила…

Ну а пока… как там говорят смертные? Кто знает, что принесёт завтрашний день.

Отредактировано Low Key Lyesmith (2018-09-09 08:08:50)

+2

15

CLANN - The Stolen Child
Уши заполняет утробный горловинный вой и цокот копыт ритуального молодого оленя. Ему в жертву приносили или самок, или совсем ещё юных животных, главное – чтобы рога ни в коем случае не касались священного сейда, иначе жди холода, долгой зимы и голодной смерти. Бальдр внимательно наблюдал за этим. Стоило пустить животному кровь – оно даже не сопротивлялось, и было спокойно и уверенно в происходящих событиях – как Бальдр колол себя ножом между рёбер с левой стороны. Племя взрывалось ликующим смехом, вопль переливался своим разнообразным многоголосием и тогда он с хрустом вырывал кинжал из бочины, орошая грязный снег фонтаном своей крови. Боль была блаженна, он громко хохотал и начинал танцевать голыми пятками по снегу, рельеф его живота окрашивался алыми потёками, капли опадали на губах, вырывались сотней крупинок из лёгких, что исторгали нечеловеческого тембра звуки. В эти моменты прежний порядок вещей разваливался на куски, где-то трещали айсберги и просыпались от спячки дикие звери, роя когтями землю, и мир тогда был преисполнен благоговейного ужаса перед ним.
[indent]Сейчас Бальдр чувствовал нечто подобное. Изнутри его что-то терзало и скреблось, но он закрыл это на замок, шёл себе, готовясь, как и всегда, исполнять приказы в слепой надежде, что от него, наконец, отстанут. Позволить отрубить себе палец? Пожалуйста, выбирайте, какой больше нравится. Лечь костьми на камне жертвоприношений? Конечно, только дайте лечь поудобнее. По его грудине стукни кулаком – услышишь полый звон, и, может быть, отголоски чьих-то вымученных стонов и всхлипов.
[indent]Его аура вселяла уныние, увядание, вокруг него сгустились тени других миров, образующие чужие лица, передразнивающие чьи-то судьбы – лишь надломленный отголосок чего-то, что хочет быть живым. Оно будет, правда, не сейчас. Необходимо было обождать, а пока что – лишь запах тления и свежевырытой могилы, осень вступала в свои права, крепко обволакивая естество Бальдра, придавая его ауре тусклый, похоронный цвет с примесью багрового и жемчужно-белого. Как будто опарыши копошатся.
[indent]Кошка поглядела на него с недоверием, шерсть на её загривке встала дыбом, но зашипеть она словно бы не решилась, а потому поспешила шмыгнуть к ногам своей подруги за прилавком. Бальдр оглядывал её с пренебрежением, от его присутствия на столике стремительно начал опадать цветок – бархатно-пурпурная орхидея – и девчонка эта либо слишком слаба, чтобы почувствовать что-то, либо наоборот, сильна настолько, что её такими побочными эффектами от разговора с богом-шаманом не удивить. Бальдр кривит губы, скашивает взгляд на Локи и на секунду что-то колется внутри, в горле, пощипывает нос.
[indent]«Мне жаль, мне так жаль…»
[indent]Очередное дежа-вю, от которого не было толку, лишь беспокойство и душевные метания. Зачем же он здесь, что он может?
[indent]Он даже не в состоянии спасти самого себя.
[indent]– Я пожирал сердца десятков таких как ты и гадал по свежим внутренностям, когда этруски ещё до этого даже не додумались, – он злится, наклоняется и цедит сквозь сцепленные зубы, впиваясь пальцами в столешницу и кошки в зале в голос зашипели, чувствуя отлив этой злости, впрыснувшийся в воздух чернильным пятном. Мир наполнился незримыми спиралями пепельного и аспидно-чёрного цвета; глаза у Бальдра как у дохлой рыбы, тусклые, заплывшие, и не выражающие, только на первый взгляд, ничего.
[indent]– Но это было очень давно и неправда, – внезапно Бальдр скалится, морщит нос, и это, кажется, немного сглаживает идиотскую ситуацию. Но, по всей видимости, эта наглядная демонстрация своей сущности убедило девчонку в том, что гости ей не врали: по крайней мере, двум из них самое место в Преисподней. А тот, что имел самый достойный вид, попал в их компанию случайно и место ему на иконостасе в каком-либо из Notre-Dame.
[indent]– Но мне несложно, в случае чего, – на этом слове Бальдр кивает в сторону Локи, – тряхнуть стариной, если ты понимаешь, о чём я, дорогуша, – он подмигивает матовым сухим глазом и отталкивается от стойки, на том заканчивая свой выход и отпуская невидимые струны реальности. Животные испаряются, хотя Бальдр ещё на входе заприметил хотя бы пару кошек. Что же, тем спокойнее. Он глядит на то, как девица уводит Локи куда-то за ширму, сам обессиленно водружает себя на диван и мышцы его треморно напряжены, натянуты, как стальные канаты. К слову, с нервами его та же ситуация.
[indent]Он так долго следил за ширмой, что, похоже, пропустил мимо ушей несколько первых слов, сказанных Атреем. Впрочем, общую суть он всё равно уловил.
[indent]– Знаю. И едва ли наших объединённых сил хватит, чтобы как-то противостоять этому. Только помрём зазря.
[indent]Ему хочется добавить «Опять», но он молчит, складывает руки на груди да жуёт бороду в задумчивости. Ему-то смерть не страшна, во всяком случае, он привык к ней настолько, что смотрит на её лик как на старого доброго друга. Этим-то, по сути, он и занимается всю жизнь после смерти, что ищет свою закономерную кончину, мать только жалко будет, но да что же он может поделать, правда?
[indent]– Я у него вместо щита, я так полагаю. Не знаю, почему он пришёл ко мне и почему я в итоге пошёл за ним, – Бальдр пожимает плечами и впервые за этот вечер глядит на Атрея без какого-либо ёрничания.
[indent]– С волками я, может, и справлюсь… Хоть сейчас и осень, не лучшее для меня время, сам понимаешь. Но вот что делать со всем остальным – понятия не имею. Я считаю, что это – проблема всеобщего масштаба, – Бальдр говорил это без удовольствия и как бы он хотел ошибаться, чёрт возьми. Как бы он хотел, чтобы этот хаос был способен образоваться сам собой, оставить их в покое, оставить вообще всё как есть. Но ситуация была из ряда вон: об этом говорили хотя бы впивающиеся в мозг один за другим осколки древних воспоминаний…
[indent]… о том, как он танцевал, как ему казалось, в последний раз в своей не-жизни. Как земля горела и раскалывалась под его ступнями, крошась в песок, высыхая и выцветая до стекла от ослепительного свечения его тела. В этом блеске своего последнего безумия он шёл, чтобы излить себя, шёл, чтобы кому-то что-то доказать. Всё ещё надеялся, наверное, что это может быть кому-то нужно. Но обречённость в его душе билась о скалы. Её прилив подсказывал – к чёрту его, к чёрту весь мир, этот бедлам и хаос не принесут ему никакой выгоды, опозорит, раздавит. Как будто позора и без этого было мало в его жизни. Если вдруг всё закончится, как и должно, согласно правилам всех сказок со счастливым концом, то его погонят, он знает, он готов к этому, и уже представляет, как вбивает меч рукоятью в твёрдую почву да бросается на остриё грудью, по-птичьи раскинув руки. Потом люди споют об этом руну, руну о мщении и горе, и забросят на пыльные библиотечные полки.
[indent]Бальдр хмурит брови и ему жутко хочется встать и уйти. Он устал и искренне не мог понять, зачем это всё и почему его не хотят оставлять одного, позволить пропасть пропадом, глаза бы его не видели. Но он сидит, как заведённый качая головой, поджимая губы да глядя в одну точку. Атрея такое поведение, кажется, насторожило и напугало.
[indent]«Эй… Ты где?» – шепчет кто-то на ухо и он пробуждается ото сна, стреляет затравленным взглядом по углам, но не находит никого, даже призрачное ледяное дыхание не скребёт ему по ушам.
[indent]– Сейчас надо просто избавиться от погони. Спрятаться или же уничтожить, мне всё равно, – вдруг устало сипит Бальдр, в глотке его пересыхает, а шрамы на внутренних сторонах предплечий начинают ныть, умолять.
[indent]Он был готов на всё, очевидно. Поэтому, собственно, его и выбрали – самое сочное пушечное мясо.

Отредактировано Baldr (2018-09-09 17:25:18)

+1


Вы здесь » KINGSCROSS » Внутрифандом » when the moon shines red