» ОБЪЯВЛЕНИЕ от 02.10.2018 г.
» ОБЪЯВЛЕНИЕ от 13.09.2018 г.
» ЧЕРНЫЙ СПИСОК от 10.09.2018 г.
» ОБЪЯВЛЕНИЕ от 01.09.2018 г.
» ЧЕРНЫЙ СПИСОК от 01.09.2018 г.
правила фак занятые роли акции устройство мира о внешностях обратная связь
Что объединяет каждый фандом, каждый мир, вне зависимости от того, где он находится? В мире может не быть человеческой расы, может не быть домов, слов и много чего другого. Но всегда будут д о р о г и, пути, по которому следуют герои в исполнение своего сюжета. Или ему наперекор. Мы не будем говорить, что мы ваш дом, ведь дом — это конечная точка пути, где можно осесть и покрыться мхом. Нет, мы хотим стать вашей дорогой, по которой вы пойдете навстречу приключениям, опасности и своей судьбе. Сейчас вы находитесь на вокзале, откуда отправляются поезда в самые разные уголки вселенной. Куда направитесь вы? Приобретите билет — мы не принимаем деньги, здесь совсем иная валюта — и в путь!
Kylo Diana Amelia Lorna

KINGSCROSS

Объявление

Рейтинг форумов Forum-top.ru

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » KINGSCROSS » Внутрифандом » drink vodka and fly


drink vodka and fly

Сообщений 31 страница 43 из 43

31

[ava]http://sd.uploads.ru/z3ufi.png[/ava][status]восемь тактов[/status][sign]http://s3.uploads.ru/5MZIT.png http://sd.uploads.ru/HJMmI.png http://s7.uploads.ru/qRCBn.png
don't worry, don't cry
drink my fucking vodka
and f l y
[/sign]http://s7.uploads.ru/hsbzC.pnghttp://s7.uploads.ru/0EjgJ.pnghttp://s3.uploads.ru/rUiQX.png
— DED — REMEMBER THE ENEMY —

Ветер тронет — и трава опять двинется. Ветер вздохнёт — и ветки не шелохнутся, листок не зашуршит — что-то там, в траве.

Вот только ветра здесь нет.

Кролик, кошка, енот.

Нет, только трава, и что-то другое; в лесу поселилась тьма, он знает это.

Первое лето его новой жизни, первые воспоминания — ни клятв, ни признаний — лишь этот край, это позабытое место. Ему почти страшно, ему почти не по себе.

Желудок сводит, ноги заплетаются — что-то хлюпает, что-то кричит — всегда единожды.

«Чёрт, соберись и просто иди дальше. Просто иди, посмотри, и удовлетвори своё долбанное любопытство».

Никогда прежде он не видел таких ярких снов.

Он верит в фей, в расу малюток — озлобленных, требующих жертв — детьми да молочными зубами. Бойся темноты — говорят одни, бойся рогов — шепчут другие, бойся забытого — повторяет он (но откуда?).

Здесь (где бы не было это здесь) стоят лишь крошечные кресты; есть и другие, почти живые.

Плоть ещё дымится — олень вывернутый наизнанку — он зажимает рот, морщится; запах тлена, расплавленного сахара в кружке абсента, запах бананов и испорченных эклеров — он знает их все.

Сон повторяется и на следующую ночь; он стоит там же, где и закончил. Позади — следы его обнажённых ступней, впереди — нагромождение камней. Кельтский полукруг, нет, пиктский алтарь — говорят, последний истинный король Бран Мак Морн согнал под землю проклятый народец. Говорят, жили они там долго да так изменились, что стали похожи на демонов — не людей.

Он знает, он был там.

Лучей всё меньше, нет и светлячков; голос кукушки теряется так далеко, что едва слышно.

Это место не любит шума — он поднимает голову, потирает плечи холодными ладонями, пытается разогреть кровь. Как же здесь холодно — скорее к алтарному костру; и он бредёт, и он не замечает пошевелившейся ели — чуть меньше чем её громоздкие соседки.

Приближаяся, что-то следит за ним.

Он видит крошечных маленьких человечков: восковых, костяных; он видит высушенные обрезы кожи, связки-букеты цветов, видит страшные находит — зубы людей и животных, срезанные лица и волосы, когти хищников и догнивающие пальцы. А ещё — драгоценные камни; чего тут только не было. Глазурь бьёт в глаза, малахит пленит, изумруд да сапфир, турмалин и опал, аметист манит — всё это подношения, догадывается он.

Но кому?

«ты знаешь»

Он мотает головой, в ужасе оглядывается — на алтарном камне выбито всего одного слово; всего пару изогнутых рун — «следуй».

Дурацкое слово на дурацком камне.

Он обойдёт его — где-то позади нетерпеливо хрустнула ветка; вот теперь ему по-настоящему страшно.

«Падай».

Алтарь скрывает церемониальное кострище: давно позабытое, совсем холодное — «сожги и смой это»; чей это голос?

Такой прекрасный, такой призрачно знакомый: всё что надо — это одна спичка, один взмах руки — он всего лишь топливо чтобы поджечь это место. Ведь этого ему так хочется — очищения, всесожжения.

А потом?

Зов охотника — рокот взрослого оленя во время гона; он содрогается всем телом. Оно зовёт его, оно видит его — он уверен, оно где-то там, за деревьями. Чтобы это не было.

С каждым разом оно всё злее, всё чудовищней — робкие движения из-за деревьев давно канули в небытие; теперь оно не ждёт, оно требует. Чего? Он боится знать — убегает с бешеным взглядом зверя, падает — колени вымазаны в грязи. Руки исколоты острыми ветками, лицо покрыто свежими царапинами — он всегда бежит, и оно всё ближе.

Ельник никогда не кончается.

Летом он боится засыпать, но ещё сильнее — просыпаться.

На этот раз у него откусаны (оторваны?) два пальца правой руки; он не помнит, что произошло, помнит лишь боль и страх — нечеловеческий, противоестественный.

Мой собственный; я выбираюсь из комнаты, слепо-уничтожено бреду в ванную — обнажённые ступни оставят тёмные и влажные следы. Сколько я ещё вынесу? Сезон, быть может, два?

А в зеркале… лицо в царапинах, лицо пережившее ужас… это лицо, это карикатурное лицо…

… восковой человек знает — глаза-угли не погаснут.

Хеймдалль должен умереть — оно вернётся, теперь оно возвращается всегда; словно поджидая, словно наслаждаясь новой встречей. Оно в нетерпении; страх становится глубже.

Этот образ — лишь личина, под ним нет ничего; даже толики силы.

Моим когтям не убить бога, моим зубам не впиться в чужую глотку — что-то пугает, что-то отвращает меня — нет, я не создан для насилия. Тогда почему ты мучаешь меня?

Забытый всеми бог с до боли знакомым лицом.

Я наблюдаю, я ожидаю — терпения, сколько же во мне редкого для эфемерности терпения — Бальдр знает, он видит пути, которых ещё не существует; ты же тоже видел тот лес?

Это поле сожжённых жертв, этот карбункул древесных могил — боже, почему оно носит моё лицо?

«прости меня»

Чудес не бывает или всё сущее и есть чудо? Почему ты, почему сейчас — так много вопросов, так мало ответов; я думал мы братья — и мы они и есть, я думал мы близки — и я всё ещё чувствую тебя внутри, я думал, нет, я думала…

Крошечные кресты, распятые мысли.

Ты восходишь, моё солнце.

Я улыбаюсь — разорванные рот, растянутый, нет, проткнутый воск — красоты не осталось, только чудовищность. Только нетерпение, немного — любопытство. Кожа пузырится на старых костях, кожа затягивает вырезанное да выскобленное лицо; быть может, однажды, в той, нет, очередной другой жизни…

«я слышу твои мысли»

Это вредно — так много думать обо мне.

Мы меняемся, сильный, что солнце.

«я говорил тебе, вчера»

Воск из глаз будто становится гуще, темнее; ты, брат мой, ходишь с осторожностью, чуть задрав голову — ведь небо в любое мгновение может упасть на твои сильные плечи. Небо, весь мир, кто знает?

«ты знаешь, что у костров не бывает любимчиков.
прошу, не проси того, что я не смогу тебе дать»

Все горят в их пламени одинаково жадно; тёплый воск капает на разукрашенные плечи — я стираю, я согреваю, я направляю. Веки мертвецам издревле спекали животным жиром да воском — однажды покинув тело, душа не должна вернуться. Но его мать нарушила все запреты — и вот он здесь, проклятый, запертый в мёртвом и живом теле.

В двух мирах одновременно.

Продолговатая голова повинно коснётся чужого лба и оставит след, ещё совсем тёплый.

Лицо его формируется так привычно — в этом не было ничего противоестественного — так сливаются реки, так высыхают побережья; длинный палец ляжет на верхнюю губу и чуть надавит — и появится знакомая ямочка. Я улыбаюсь, я почти плачу — карикатурные создание-хранитель, запечатывающее губы терзаниям души.

Или наоборот, приоткрывая их?

«я сделаю всё для тебя»

И даже больше; я знаю, я нуждаюсь в этом — солнце всегда порождало огонь там, где это не бывает. Уже давно я тлею, почти не горю — но ты ведь знаешь?

Что наш ждёт дальше?

«ты не ведаешь, что обещаешь»

Нет, неправда — эти глаза знают, эти глаза понимаю; глаза берсерка, глаза весны — как змея, нет, червь земли он сбросил шкуру распада и гниения, его размыло дождями и заставило закричать; в боли мы едины — я глажу твои руки, я боюсь повредить твои плечи.

Это неправильно и правильно до совершенства.

Чудовище улыбается — и павший воин отвечает: две странные и неестественные для них улыбки, ему — чьей суровости позавидуют фьорды, мне — чьих порванных губ не должно быть и вовсе. Потянуться, ластится что уличный кот — это получается куда лучше, чем…

«прости, иногда я забываюсь»

Чудовище сменится мужчиной, зачем женщиной; такие разные губы, такие непохожие языки.

«я так испугался за тебя...»
«а я — сильнее...»

Я обнажена, я опять женщина; приходится стоять на мысочках, цепляться в его руки — нежность, скрытая сила, тысячи линий… а ещё…

— Твою мать… не принимай близко к сердцу, но я сейчас сблюю, — первое правило сожительства с мертвецом: после могилы попросите его почистить зубы. Я бросаюсь к раковине, включай напор и плевать — льётся кипяток — я не чувствую температур; лишь сплёвываю. Под языком, словно извиняясь, ощущение неизбежности.

— Для начала неплохо было бы принять душ и как-то проветрить всё это…  клянусь посмертным сексом с Морриган, людской нос порой хуже палки в хуе. — прекрасная, обнажённая, сексуальная и чокнутая девица до мозга костей; говорящая чуть недовольным голосом Леса.

Я поднимаю голову, умываюсь чуть прохладной водой — почти в порядке.

— Поспеши, ведь мы же не хотим опоздать на похороны прямо на чужой свадьбе? Или... хотим? — я улыбаясь, язвительно, заговорщически, и наблюдаю за ним — всем видом показывая, что собираюсь остаться даже не смотря на тяжёлый, удушливо-гнилой запах; обоняние я (жаль, что на время) напрочь притупила, да и зачем оно мне?

Говорю, разве что, немного в нос.

Вот и всё — доска разложена, кости брошены; принцесса-чёртёнок должна забрать своё вечернее платье и отправиться на бал, с вновь живым принцем и невидимым клинком за спиной. Принцесса-чёртёнок должна повстречать другого, как и полагает породистой шлюхе — увлечь, заманить, соблазнить.

С П Усвязать, пытать, убить.

Отредактировано Low Key Lyesmith (2018-10-03 06:28:52)

+1

32

Theodor Bastard – Белый Город
Его слышат, похоже, постоянно. Эти мысли, одна громче другой, заунывные стенания голосов, принадлежавших целому хору поселившихся в его сознании личностей, судеб. Не следует слишком глубоко закапываться в эти чёрные вулканические пески, в противном случае любопытный рисковал потерять свою сущность там навсегда.
«…у костров не бывает любимчиков…»
«…но есть те, кого вы ненавидите больше других?..»

[indent]Даже если и ненависть – пусть так. Он истосковался по теплу в своей замшелой, осклизлой изоляции, в собственноручно возведённом саркофаге.
[indent]В этой каменной футуристической фурии.
[indent]В его царстве не было ветра – он его оттуда навсегда прогнал; там было спокойно, и пища сама шла на зов – он позаботился о постоянной функциональности этой кормушки; он сидел там как будто вечность каменным изваянием с аспидно-блестящим вывороченным нутром, что напоминало застывшую смолу, чёрную глазурь. Этот замок тьмы и ужаса был создан для того, чтобы оградить факелы от тьмы и ужаса снаружи – ведь там, на самом-то деле, было намного опаснее.
[indent]Возможно, однажды он вернётся в этот оплот. Возможно, на этот раз не один. Там он станцует с ним все свои погребальные танцы, скорми ему все с любовью накопленные кости осквернённых душ и тел, и там – всё в той же фурии – поселится истинное очищение.
[indent]Пускай только греет. Без него он сможет, но на последнем дыхании, которое продлится ещё не одно столетие – столько, сколько будет кружить солнце над горизонтами, сменяя фазы луны и времена года. Ему нужно уничтожить планету и время, чтобы уничтожить себя.
[indent]К гнилью он привык настолько, что нос почти не щипало. Бальдр виновато отводит взгляд, пока Локи согнулся над раковиной, отдавая сливу недавно съеденный завтрак, за который так и остался неоплаченным. Наверняка вычтут со шкурки бедняги-официантки.
[indent]«Надо будет извиниться», – зачем-то думает Бальдр, но мыслями находясь вовсе не в ресторане.
[indent]Он стянул с себя штаны, бельё, на буро-чёрную лужу накинул полотенце, собирая эту слизь, насухо вытирая, а после сминает вещи и безнадёжно испорченную махровую ткань в плотный комок и пихает в мусорный пакет, предварительно выдернув его из ведра. Редко когда пакеты подбираются по размеру ведра, и этот исключением не стал.
[indent]– Обычно, такого не происходит, – мрачно произносит он, герметично закручивая пакет: вроде бы, стало получше, главное теперь – это не открывать эту биологически-опасную бомбу.
[indent]Он выносит пакет в коридор и закрывает за собой дверь в ванную – чувствует на себе, на своём теле лукавый взгляд. Оторвать взгляд от квадратов кафеля кажется непосильной задачей: лучше бы попросили убить помимо Хеймдалля ещё и Видара в придачу, только не делать лишний взмах ресницами, не приподнимать подбородок.
[indent]В это мгновение на него накатывает призрак воспоминания, не то из детства, не то из прошлого сроком давности в полчаса. Он подходит поближе, нервно облизывает сухие губы: отчего-то на упругую красивую грудь смотреть проще, чем в глаза с заговорщическим прищуром и искрящейся бурей в глубине зрачков. Бальдр чуть наклонится, прислонится лбом ко лбу, чуть коснётся своим кончиком носа чужого – так нежность проявляли в его племени на крайнем жестоком севере, где таким чувствам, казалось, нет и не могло быть места.
[indent]Притулится вплотную, обнимет за тонкую талию и неуклюже проведёт губами по изгибу шеи в попытке вспомнить и заставить не забывать о нём. Пусть с въедливым запахом – дурман-трава и разлагающийся костный мозг – пусть с ненавистью или смехом над его самонадеянностью и глупостью, всё пусть…
«…не покидай меня больше, пожалуйста…»
[indent]Если он увидит ещё одну удаляющуюся в направлении двери спину, зная, что провожает полюбившиеся очертания лопаток и бугристость позвоночника в последний раз – он клянётся, вырвет себе глаза.
[indent]– Ты права, – говорит он вслух, отходя на расстояние вытянутой руки – сейчас не время, сейчас – лишь горячая, почти как кипяток, вода и оттирание распаренной кожи до красных точек.
[indent]– Пойдёшь со мной? – Бальдр заходит в кабинку душа, та была немного тесновата даже для него одного, но всё равно зовёт с собой, позволяя себе едва наметившуюся улыбку на тонких губах и чуть вздёрнутую бровь – он всегда быстро обучался.
Nitzer Ebb - Never Known
Его, очевидно, никто не ожидал здесь увидеть, и, по всей видимости, не очень-то и хотел. Только Ньёрд удивлённо округлил рот и чуть наивно помахал внуку, Скади же, злобная мачеха, которой не по зубам трахнуть пасынка, смерила его пренебрежительным взглядом. Бальдр в долгу не остался, демонстративно обвил рукой изящные плечи, прижимая ближе к себе, тонкой полоской шеи, вновь упакованной в воротник-стойку, он чувствовал лёгкое тепло дыхания, кожа грела даже сквозь пиджак.
[indent]Но взгляды в основном были прикованы к его спутнице – красотку из вражеского лагеря, очевидно, не жаловали, по крайней мере, большая часть дам на этом празднике жизни. Бальдр интенсивно изображал радость – настолько, насколько ему позволял от природы узкий эмоциональный спектр и закостеневшие лицевые мышцы – и как будто не хочет отпускать от себя.
[indent]Когда кто-то проходил в опасной близости, казалось, что он вот-вот зарычит.
[indent]Надо было залить в себя хотя бы половину той бутылки, которую он опустошил только на пару глотков.
[indent]На нём его плащ практически в пол, силуэт по-траурному чёрный – к чужим похоронам он всегда готов, глаза поблёскивают серебром с вкраплениями бирюзы, прямо как клинок, которым будет вершиться приговор: суд уже давно был завершён, присяжные разошлись кто куда.
[indent]– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, –  тихим басом шепчет он на ухо, чтобы потом невесомо коснуться дыханием виска.
[indent]Он будет рядом до конца.

+1

33

[nick]Leslie[/nick][ava]http://sg.uploads.ru/w7RdY.gif[/ava][status]пугая детей[/status][sign]http://s3.uploads.ru/5MZIT.png http://sd.uploads.ru/HJMmI.png http://s7.uploads.ru/qRCBn.png
don't worry, don't cry
drink my fucking vodka
and f l y
[/sign]http://sg.uploads.ru/a1XT7.pnghttp://s7.uploads.ru/J0smk.pnghttp://sh.uploads.ru/iSArx.png
— ICE NINE KILLS — FREAK FLAG —

Однажды отец продал свою дочь; и король бы убил её, и король бы сделал с ней страшное — так всё и было, пока не пришёл он.

Отдалённые звуки сирен, тихий шум вентилятора — она лежит на постели в том, в чём и пришла — он рассматривает прикроватную тумбу с остатками завтрака: крепкий кофе без молока и упаковка кремовых пирожных-ассорти.

Он знает, он пробовал — ему нравятся те, что белые.

Чёрно-лунно-золотой мир — из её окна так хорошо видно Кассипею.

Созвездие-дева, привязанная к стулу, нет, всё же зубы позабытого бога — младые блеют, дети предчувствуют пиршество — он давно задолжал их матери.

Быть может — и монетка (жалкий пенни) делает полный оборот — быть может сегодня у него получиться; с улыбкой на ноющих губах, с искрами в тлеющих глазах он рассчитается с долгом.

Монетка между пальцев, монетка в ладони, монетка в кармане; этой дождливой ночью Петра просыпается первой.

Под подушкой она прячет ствол — подарок и напутствие хорошего-плохого копа Бобби — он знает о них всё; к сорокам четырём годам (уже через год) у него обнаружат рак, он не выживет — Петра будет думать о нём всё реже.

Ведь всё её мысли только о Уилле — детская любовь, какая она на вкус?— и о странном человеке в свитере, о человеке с улыбкой чеширского кота, в которого она выстрелила дважды; два выстрела — и оба на поражение.

Две дырки в кашемире — весна нынче запаздывает.

Звук возводимого курка кажется громче пушечной канонады; Петра напугана и растрепана — малышка-коп, играющая роль наёмного убийцы — тёмные волосы заплетены в небрежную косу, будто набегу.

Он всматривается, он усмехается —  пистолет она опускает совсем неуверенно.

— Как ты… как ты здесь оказался? — вполне понятный вопрос; ключей у него нет, по правде говоря, нет ничего, кроме пенни и серебряной зажигалки в кармане — но вот он здесь, в захолустье Треугольника, в съёмной квартире на десятом этаже. Обои почти обтёрлись, местами слезли, и всё же…

Он знает, что на фоне этих обоев она убила своего отца.

Он знает о ней всё; знать — это его работа.

— Ты забыла запереть окно. — говорит он честно, открыто; стоит себе у подоконника в кашемировом свитере с двумя пулевыми отверстиями  и лукаво так, с прищуром посматривает то на на неё, то на гнилую Луну за окном — червивую, склизкую, точно шляпку старого гриба.

Она больше не выглядит удивлённой — она напугана до дрожащих губ.

— Что ты такое? — когда он приближается, стройный, поджарый, в чёрном кашемире на голое тело, она в ужасе отстраняется; он придвигает стул и садится совсем рядом с кроватью — ноги раздвинуты чуть шире чем она привыкла.

Странно, что она не спросила об этом раньше.

Он улыбается — маняще, почти снисходительно — её дыхание учащается.

— Я предпочитаю считать себя личностью. Впрочем, валяй… — он откидывается на спинку стула и вздыхает, тихо, но с придыханием; он знает как сейчас выглядит в её глазах: — … я не обижаюсь. Сборщики урожая редко обзаводятся толпой почитателей.

Она молчит, рассматривает его так долго, что любому — но не ему — стало бы не по себе.

Симпатичная, ещё совсем юная; если бы не работа, если бы она не была его долгожданным, очередным вложением, быть может…

Янтарные, с отблесками пламени, глаза бизнесмена и серовато-напуганные глаза кошки, угодивший в добровольный капкан.

— Кастилло убьёт Уилла? — она не ждёт его ответа, ответ давно лежит на поверхности; монетка в его руках снова переворачивается и падает в раскрытую ладонь.

Мгновение — и её пальцы, длинные, дрожащие, изящные, обхватывают его запястье.

Монетка в кулаке, монетка под замком — подумать только, она первая, кто не побоялась к нему прикоснуться.

— Петра, я не спасаю людей. Ни от Кровавого Торгаша, ни от призраков собственного прошлого… — он помнит, он видел, словно был там; как раз за разом (сколько их было?) она вонзала в тело своего опекуна нож — он визжал как свинья с пакетом дури в руке; как схватила рюкзак и убежала прочь, оставив всё — даже первую любовь. Как слонялась по улицам, как скручивала колёса и питалась остатками с чужих столов.

А теперь она здесь — молит его спасти того самого мальчишку, которого однажды уже бросила.

Она готова на всё; следующим утром он вновь и вновь убьёт для неё — и сейчас, сидя на этом засаленном стуле, переплетая их пальцы, их сделку он почти чувствую вырванной сердце из чужой груди.

— Но на Румпельштильцхена ты тоже не похож. — он в тысячу раз хуже; её взгляд полон несбыточных надежд: на счастливое будущее, она Уилла — он думает, сказать ли ей, что у них родится девочка? Нет, не нужно — она уже знает, что у этой сказки не может быть счастливого конца.

Злой карлик не спасает принцесс добра ради.

Она забудет, она его обязательно забудет; он уверенно встаёт, он высвобождается и направляется к открытому окну — она должна забыть его, чтобы жить дальше.

— На что ты готова пойти, чтобы спасти Уилла? — у самого окна он останавливается; улыбка уже не кажется такой довольной — он почти печален, почти уверен в том, что это конец. Кастилло умрёт, сгорит и Феретти — через год он вновь сядет на засаленный, пусть и другой стул. Через год он вновь посмотрит в эти глаза, в эти прекрасные серые глаза полные от слёз.

Он знает, что даже на последнем месяце беременности она не будет тучной.

— На всё. Я дам тебе всё, что ты захочешь. — без страха, без упрёка; другого он и не ожидал.

Он примирительно прикроет глаза и вздохнёт — кончики губ чуть тронет усмешка; нечеловеческая, совсем не добрая. То, что связало их — сильнее любого желания.

«Кастилло за тебя ещё отсыплет»

Каждая сделка — это поцелуй; как штамп, как его личная подпись — через год он стоит перед крошечным деревенским домиком. Солнечные очки на голове, тёмные брюки, тёмная рубашка — работа у него такая, хмурая.

Совсем невесёлая.

Эти моменты он ненавидит поболее других: тихий стук в дверь, переступит с ноги на ногу, задумчиво осмотрит небольшой садик — Уилл откроет в тот самый момент, когда он почти проникся этим местом.

Всего лишь Сборщик долгов, не_карлик-Румпельштильцхен.

Глазка у них нет — что попишешь, семья совсем молодая — при виде его фигуры Уилл не может сдержать ужаса. Оступится, перекрестится; салатник падает из его рук и разбивается на крупные осколки. Он не винит его, нет, ни капельки — его и правда стоит бояться.

Ненавидеть его кажется таким правильным, таким… человечным.

— Время пришло. — он бы улыбнулся, он бы протянул руку — привет Уилл, отлично выглядишь! — но он в этом бизнесе уже не первый год; никто не любит коллекторов, никто не рад их возвращению — особенно если ему не нужды деньги.

Он здесь за её душой.

Петра, моя милая Петра.

Они оставили всё: отбросили сожалению, выкинули пистолеты и наслаждались друг другом, только друг другом — какого это? Он не знает, он никогда не был по-настоящему счастлив; когда Уилл приглашает его на кухню — предлагает виски, и он улыбается, и он соглашается — Петра ещё не вернулась с рынка.

Всё это лишь фальшь — делая первый янтарный глоток он видит, что сомнений, что надежд в глазах будущего отца не осталось. Лишь решимость, лишь застывшая маска их страха и боли.

Открытая дверь — бутылка молока разбивается вдребезги; он смотрит, как белая жидкость растекается по деревянному полу — её жизнь разрушена — этот день изменит всё.

Нет, не этот, моя милая Петра — ты всё решила ещё год назад.

— Пожалуйста… — ему почти больно, ему почти грустно; он качает головой, заставляя её схватиться за живот и умолкнуть — Уилл ещё не знает, что она ждёт ребёнка.

Но он знает всё.

— Мне жаль, Петра, но такие долги не прощаются. — чистая правда; ему совсем не нравится эта работа, но он должен, он обязан играть эту гнусную роль — демон перекрёстков, чудовище и монстр, исполнитель желаний.

Младые всё ещё блеют — в углах, на магистралях его изуродованного, его мёртвого подсознания.

Уилл просит всего минутку — высокий и худощавый парень с добрыми глазами; уже в дверях он наблюдает, как нежно он целует её губы, как стирает её слёзы — в такие моменты он не понимает, в такие моменты он по-настоящему завидует — печаль давит горло, очки сдавливают виски.

— … Всё будет хорошо, милая, я обещаю. — так больно дышать, странные мысли, словно черви, роятся в моей голове. Воспоминания?

—… Ты — единственный, кого я любила и всегда буду любить. — его прошибает озноб, эти слова ничего не значат — он не помнит ничего, не может вспомнить, как бы не хотел; но как же знакомо… как же, чёрт возьми, больно дышать.

Они плачут, мы плачем — мир разбивается вдребезги.

Уилл стоит рядом с ним, тянет руку к входной двери; принцесса видит, принцесса понимает, что произошло — она кричит, но ноги словно прилипли к полу.

Добровольная жертва, его последняя жертва.

Грустный конец в этой несчастливой сказке.

Румпельштильцхен победил, он всегда побеждает.

Он выходит — весь в чёрном, очки вновь скроют глаза; прощай, моя милая Петра, прощай и ты, малышка — будущее расплывчато и непостоянно — ты назовёшь её Сюзанна или Эбигейл? Выходя, даже он этого не знает — Уилл решительно шагнёт за ним следом.

— Нет, Уилл! — она побежит, она с силой распахнёт дверь; жаль, никого уже не будет.

Только крошечный садик и подъездная дорога — ни следов, ни голосов, ни души.

И никого, кого можно оплакать.

— FAUN — HORST DU DIE TROMMELN —

«…» Капли воды, что слёзы — я помню, как его руки немного дрожали; он — всего лишь солдат, всего лишь не съеденный временем мертвец, забытый бог, не знающий слов любви; быть может, в последний раз его губы касаются влажных щёк и стирают капли, что слёзы.

Я помню их, вспоминаю всё чаще — быть может сегодня мы видимся в последний раз.

Ты слышишь, дверь вот-вот захлопнется — и не останется ни души.

Он вытирает кожу насухо, растирает мои плечи махровым полотенцем — белый на бежевом фарфоре — а я не могу оторвать глаз, не могу не поцеловать, не замереть на мысочках — даже косточки на ключицах разукрашены синим.

Всё скоро закончится — огонь однажды догорит, солнце однажды погаснет.

Синяки на бёдрах ещё болят — отпечатки его пальцев — я вспоминаю, как была принцессой, как была душой полыни и ряски, Зелёной феей — прекрасной Банши, королевой и богиней старого сердца друида; я был богом, я была богиней.

Повертеться перед зеркалом, улыбнуться самой себе — он коснётся тёмных пятен на коже, сотрёт их нежно — точно чернильные следы. Я вздохну — так сильно затянет корсет, он вздохнёт — так нежно я застегну пуговицы его рубашки.

Ритм-секция наших душ.

Штыки на плечах, куртка-косуха — рыжие кудри и то знакомое, искажённое от ярости лицо — одно заклинание перед её появлением в кафе, один волосок в моих руках. В гневе я страшнее и коварнее всех ведьм. Три пузырька, наполненные травами — я высыпаю их в себя целиком, съедаю и её волосы; рыжие, кудрявые, настоящие.

Трижды произношу ненавистное имя, трижды прикасаюсь к волосам, к собственным губам — ты будешь моим, только моим.

Я — это она; богиня охоты, богиня клубничного смузи; я — сама Флидас.

В чёрной коже и платье в пол; декольте такое глубоко, что кончается у самого пупка.

Быть может, это и привлекло гостей, как привлекло ошарашенного водителя — бриллиантовая серёжка тускло поблёскивает в ноздре.

Подчинения мне недостаточно.

Он ведёт меня под руку — пусть я и она, пусть и должна вызывать лишь ярость — я улыбаюсь, чуть лукаво; праздник в самом разгаре. Клятвы отданы, жених и невеста, нет, вновь муж и жена встречают почти ошалело — в лесу, специально очищенном перед праздником, никто не рад нас видеть.

Браслет призывно поблёскивает на моей руке.

Невидимый меч спрятан за спиной; кельтская магия, ничего большего.

Идунн кажется растерянной; я одна украшена как цветок смерти — рыжий на чёрном.

— Веди себя как можно более неестественно. Они должны поверить, что ты под заклятьем и не причастен к тому, что случится. — что обязательно случится, ты знаешь; я готова на всё, костьми лечь, но заставить его заплатить; странно, но Хеймдалля нигде не видно.

Я говорю тихо, лукаво улыбаюсь; ещё немного, и Скади поймёт, чью роль я играю.

Мне нужно найти Хеймдалля, я должна его найти прежде, чем случится непоправимое — от съеденных трав, от переизбытка заклинаний меня мутит — плохой знак.

— Ты его видишь? — нельзя его упустить, я нервничаю; меч неприятно оттягивает спину под курткой; меня бесит взгляд, с которым Браги рассматривает меня, нет, моё декольте.

Соски едва прикрыты — куртка в штыках распахнута настежь.

Эхо желаний и удовлетворения; от него чуть пахнет водкой и медовым, подгоревшим тостом — моим запахом; я чувствую оттенок гвоздики и полыни, сухой вечноцвет навевает тяжёлые, но совсем свежие воспоминания — Браги, как заворожённый, всё ещё рассматривает нас.

— Кажется я знаю, на кого сегодня будет передёргивать наш старый-добрый идиот Браги. — усмешка, не больше; я проводу рукой по его груди, я улыбаюсь; всё правильно, всё так как и должно быть. Пусть и в последний раз, пусть всё брошено на кон — голоса из леса взывают ко мне.

Я осматриваюсь в последний раз; два чёрные тени среди празднества.

— Красный идёт тебе куда больше, чем ты думаешь. — я лукаво улыбаюсь и переплетаю наши пальцы, Скади, кажется, постоянно отвлекается на наши фигуры (или на тёмный вал, вздымающийся надо мной?).

Пусть так — чтобы подразнить её, я оттягиваю высокий ворот острыми ноготками и оставляю яркий засос; на каблуках даже не приходиться тянуться.

— Потанцуй со мной. Пусть все знают, кто король и королева этого вечера. — на мгновений зелена глаз сменяется янтарём  — ведьма, чьи щёки розовеют, глаза сверкаю, как гаснущие звёзды. Никто не может устоять — сколько во мне тепла, протяни руки, протяни и узнаешь как горячи едва тлеющие угли первозданного горнила.

Всего одна ночь полная тайн и признаний; единение душ, моя милая Петра, теперь я понимаю.

Я увлекаю, я тяну за собой — я ведь ведьма, которая похитила тебя, твоё имя — охмурившая, покорившая чужого бога в день простой слабость. В день человеческой боли и смятения — твой лучший друг, твой брат бросил тебя?

Тебе не нужен никто, кроме меня.

Я смотрю на тебя и вижу совсем другого; словно даже на острие ножа ты превращаешься в кого-то в тысячу раз лучше. Тебе ведь нравится, тебе почти интересно? Мы примерили маски, которые уже не сможем снять.

Грубоватый мужчина с проседью в волосах со старомодной косой и рыжий, почти расплывающийся в толпе чертёнок в чёрном; жрица дракона, мать крови и танец, похожий на охоту.

Я танцую, брага и вино льётся рекой; я перехватываю у официанта крошечное печенье с серебристого подноса — вкус сыра и специй наполняет рот; я такое просто обожаю.

Голодно, почти жадно облизываю остатки-крошки с пальцев — чёрный лак на острых когтях будто впитал в себя бездну.

Это и есть свобода? От спутанных волос до пряжек-штыков на туфлях — подол украшен россыпью бриллиантов; платье, стоящее дороже жизни всевидящего. Ну где же ты?

Здесь настоящая жизнь; звуки пианино, гитар, громче, быстрее — или это всего лишь кровь отбивает свой ритм в моей голове? Мой смех звучит как льющееся из бутылки вино; весь в чёрном, он держит меня в руках и губы растягиваются в улыбке — зубы такие белые, губы такие манящие.

Ну где же ты, неуклюжий, всевидящий, всеслышащий медведь? Музыка давно срывается на свист.

Я танцую, я облизываю пальцы на которых давно не осталось даже привкуса сыра и специй — этот вечер, разгорячённая вином и водкой кровь.

Где же ты? Выходи — я почти в нетерпении.

Отредактировано Low Key Lyesmith (2018-10-10 23:18:36)

0

34

Theodor Bastard – Doctor’s Dead
Он должен вырезать себе мозг. Как жаль, что гаруспики по нему не гадают – содержащаяся в его коре эссенция души не даст ответов на вопросы – это всего лишь комок индивидуально направленных линий. Кровавая пульсация под веками – такая травма отрубает кое-какие участки времени, спутывает в клубок, заставляя теряться в своих же показаниях: он живьём выгрызал сердца людям до эпидемии Чёрной оспы или же после блокады Ленинграда? Не упомнит, да и не станет – ему такого прошлого не жаль.
«…ты в кого-то влюблён, ойнон?..»
[indent]Самая юная из его учениц, она носит степное прозвище Бурах, но возраст не мешает быть ей самой зоркой, мудрой, талантливой. Её губы растягиваются в лукавой улыбке – верхняя губа закрашена углём полностью, на нижней лишь игривая точка – девчонка знает, что она права, линии сердца своего учителя она видит очень хорошо. Но она мрачнеет, видя его лицо, понимает – сболтнула лишнего, и уходит назад, в степь, к рядам таких же смиренных учеников, оставляя его одного, наедине с костром, пожиравшим дурман-траву.
[indent]Он будет танцевать для него, для неё. Коршуном бросаться к примятой земле, изгибаться в точёной, крепкой талии, выписывая узоры плечами, заставляя мышцы туго гулять под расписно кожей – ему кажется, что в треске поленьев он слышит одобрительны клёкот, пламя хочет ещё, как же ему нравится.
[indent]Он чертит остриём ножа имена – те, что напрямую идут ему в голову. Он приставляет холодное ониксовое лезвие к виску, и знает – его слышат, каждую мысль, и воображает – рука спускается от крепкой грудины вниз по животу мимо пупка и к лобку –  что за эти мысли его можно любить.
[indent]Бурах оглядывается, когда впервые за всю свою жизнь слышит преисполненный счастья смех учителя.
[indent]Пахнет палёным мясом, изжаренным на углях. Даже прикоснувшись к еле тлеющей красным головешке можно было получить неприятный укус ожога, и Бальдр оттого крепко жмётся, следуя инструкции…
«…веди себя как можно более неестественно…»
[indent]Губы надтреснуто растягиваются в кривой улыбке – только для неё, только для них, и пускай весь мир подождёт – и он смеётся, смех выпархивает из его глотки роем насекомых-трупоедов, и он чувствует, как всем окружающим становится жутко.
[indent]Даже его ученики страшились его смеха.
[indent]– Нет. Хочешь, я найду его? – ему даже не надо играть, он и без того очарован. Он почти не отдаёт себе отчёт в своих действиях, и едва ли в этом повинен алкоголь. Бальдр шумно выдыхает, втягивает носом запах волос – рыжих-каштановых-красных – и податливо изгибает шею, немо прося выпить всю его кровь, всё, что в нём было.
«…ты же знаешь, что мне не жалко, так возьми же…»
[indent]Ему как будто подчиняются – странное чувство – и алый цветок расправляет лепестки на его шее, обещая задержаться, теперь уж надолго – только бы навсегда – дополняя собой ряд татуировок-оберегов. От них не было никакого толка, а вот от этого голодного поцелуя в шею – был. То ему спасение от бесконечного холода морга, от траурной белизны, его цвет – гнилая тьма и жгучее марево алых оттенков.
[indent]Он это любит.
[indent]– Сколько раз я для тебя танцевал, ты видел хотя бы один из них?..
[indent]Пока ряды болезненно бледных менху, не знавших солнца, с ужасом подглядывали за ним, не в силах отвести глаз, пока все древние боги голода и земли обращали к нему свои лики, он ждал единственного взгляда – его, её – но не получал, и смех неизменно сменялся горем, рыданием на надрыве.
[indent]Он хочет лечь под гильотину и оборвать всё это, пойти под трибунал, быть вздёрнутым, но лучше – сожжённым, однако заранее знает – не поможет, не спасёт, от этого взгляда, навсегда пробившего в его сердце брешь – два аккуратных отверстия, сияющих, точно вольфрамовая пружина – не спасёт ничто.
[indent]Только этот танец.
[indent]Бальдр ведёт эту силу, оберегая своими объятьями, заключая в невидимую броню – он всегда готов подстваиться, если будет нужно, если ему прикажут.
[indent]Однажды он поклялся себе, что никогда ни для кого больше не станет рабом – и знал в это мгновение, что нагло лжёт самому себе. Он убережёт, он закончит начатое, ведь этого от него хотят.
[indent]Ему суждено рождаться в неволе, пока землю топчут эти аккуратные, фарфорового цвета ступни.
[indent]– Я приведу его, – обещает он, слишком много клятв за последние пару суток, и позволяет себе пылкое касание губ к своим, язык лижет алое, сердце загнанно стучит.
[indent]Его просили вести себя неестественно – вопреки сказанному, Бальдр, на самом деле, ведёт себя так, как должен был вести себя давно. Безумно, остервенело, необузданно – как этот поцелуй, принадлежавший его хозяину в теле кельтской богини.
[indent]Он всё видит, он чувствует истину.
[indent]Движения вспоминаются быстро: тело довлеет над другим, но не пускает дальше положенного, пальцы сплелись, и он скалится, сверкая белизной зубов, обрамлённых красными прожилками. Так улыбается хищник, так смеётся палач, готовый взмахнуть своим топором, выпнуть табуретку из-под ног.
«…это всё – только твоё…»
[indent]Бальдр кладёт голову на оголённое плечо – то покрывается мурашками от ощущения его горячего лба.
«…мне не нужен никто, кроме тебя…»
[indent]– Я найду его. Подожди здесь, – ему не хочется выпускать тонкую руку, тянет её к губам, легко касаясь костяшек, и почти чувствует ненавистный взгляд Скади – на месте этой рыжей ирландской шлюхи могла быть она.
[indent]Нет, не могла и не сможет. Холод и мороз и так его забил, раздавил, уничтожил, присвоив себе часть его души, и только этот жар может дать ему необходимые мгновения полноценности, единения, жизни, чёрт возьми.
[indent]Сколько же в нём, в ней было жизни, невзирая на то, что та с каждым днём угасала. Он это видел.
[indent]Бальдр покидает её, ненадолго, взглядом обещая вернуться так скоро, как это было возможно. Маска лёгкости ему нравилось, так он мог хотя бы ненадолго забыть, насколько он отвратителен и жалок, насколько он не стоит даже того, чтобы находиться рядом со своим пламенем.
«…твоя любовь тебя испепеляет, учитель, мне страшно…»
[indent]Бурах тоже это видела. Талантливая, самоотверженная девочка – он подарит ей любимого сына, такого же смурного, крепкого, высокого, и она вырастит его в мудрости и тишине под аккомпанемент и шелеста травы, распространяющей в воздухе удушливые споры. Этот род будет самым талантливым, он будет помнить и знать, и от этого знания их не защитит ни локомотив прогресса, ни корочки высших заведений.
[indent]В них будет течь кровь северных, степных богов.
«…твои дети мертвы…»
[indent]Его маленькие мальчики и девочки – всех отняли. У него остался только его огонь, только сверкающие сполохи, которые заставляют его прямо сейчас дробно вышагивать, якобы в поисках чего-то, что можно выпить – прямо под бой ударной установки и бубнёж бас-гитары.
[indent]Его как будто находят без его на то желания.
[indent]– Быстро же ты себе красотку нашёл. Так и надо было, с самого начала, – гогот обдаёт уши и они краснеют, медленно, почти незаметно. Он оборачивается, пропуская момент, когда можно умыкнуть с подноса официанта игристого, и смеряет взглядом крупную братову фигуру – не крупнее его собственной.
[indent]– Не смотри так на меня. Без этого гадёныша тут лучше, – Хеймдалль давит улыбку, Бальдр внезапно светлеет в лице, улыбается ему в ответ как дурачок и трясёт его за плечо.
[indent]– Ты как всегда прав, мой добрый друг, – он хихикает невпопад, поднося кулак к губам, небрежно подведённые чёрным карандашом веки мелко дрожат.
[indent]– Пошли, я познакомлю тебя с ней, на такой можно жениться хоть завтра, – рябь сомнения проходит по лицу Хеймдалля, когда Бальдр невротично кусает собственную губу – и того он и добивался. Он делает всё, как ему было велено.
«…это всё для тебя…»
[indent]– Ну, почему бы и нет? – Хеймдалль гоготнул, по всей видимости, повёлся на заговорщический взгляд – он навевал старые воспоминания о старом брате, когда его не гнало в угол и на остриё вражеского меча.
[indent]Бальдр знал, что по нему скучают. Но едва ли он мог что-то с этим сделать – на него навьючено слишком много, он не собирался ничего сбрасывать. Хватит бежать, у него есть только один священный смысл – его луч света, его пузырящаяся кожа и обугленный пергамент в манускрипте.
«…он будет страдать, любовь моя…»
[indent]Бальдр знает, что его слышат, ведь в ответ получает плотоядную улыбку.

0

35

[nick]Leslie[/nick][ava]http://s9.uploads.ru/VHgfy.gif[/ava][status]озорство и коварство[/status][sign]http://s3.uploads.ru/5MZIT.png http://sd.uploads.ru/HJMmI.png http://s7.uploads.ru/qRCBn.png
don't worry, don't cry
drink my fucking vodka
and f l y
[/sign]http://s5.uploads.ru/keYPL.pnghttp://sg.uploads.ru/PswH1.pnghttp://sd.uploads.ru/6qRlt.png
— EPICA — IN ALL CONSCIENCE —

Зов леса, зов охотника — тело содрогается, тело жаждет крови; мы скачем за Одином — Ангрбода оскалится, Фенрир, ещё волчонок, насупится; ноздри широко распахнутся, вбирая холодный воздух Железного леса.

Он ведёт нас — ведьма хохочет, заходится в глубинном смехе; волк щерится, блестят окровавленные зубы — кролик или что-то больше?

Их больше нет; не рядом — те, кто могли быть кем угодно были не созданы для этого мира. Старик, ты слышишь? Почему однажды мы оказались по разные стороны баррикад?

Ты молчишь; выходит, ты вновь обыграл меня.

Вотан одноглазый, генерал, брат мой — мой вождь; видят все девять миров, я был верен тебе.

Только ты был равен мне в хитрости; часами мы сидели у источника мудрости, питавшего Великий ясень, часами мы говорили; от тебя я узнал куда больше чем от просто мальчишки, освободившего меня; в образе обыкновенного мастерового ты показал мне Мидгард — и всё же…

Ты знаешь — я создан, чтобы доставлять беды; Сурт это знал, следовало бы знать и тебе.

Вы все получили по заслугам.

«вставай и сражайся, подонок; как же давно я ждал этого момента!»
«всегда знал, что я тебе небезразличен»

В танце я вспоминаю, в танце я оживаю; он уходит, он просит подождать, но меня не остановить — я танцую с мужчинами, с женщинами, танцую сама по себе, сама для себя.

Руки Браги играют мелодию моего тела — звуки волшебной арфы разливаются по лесу; замолчи, прекрати, прошу, не буди старых богов. Но разве он услышит? Эффект от трав достигает апогея — ты видишь? Я везде, я повсюду.

Чертёнок, дракон, дева и повешенный.

Пощёчина обжигает лицо — Браги прижимается слишком крепко, всем телом — Идунн кричит мне в лицо ужасным акцентом, изливается от негодования; «шлюха, как ты посмела?» — она омерзительна, она перекрикивает музыку — меня это бесит.

Эта игра меня бесит.

Пальцы складываются в кулак и в нетерпении бьют в лицо — я чувствую, как костяшки пальцев забили-разбили чужую губу в кровь.

Как это весело! Я смотрю с упоением, как она падает, как кричит — музыка играет, взлетая до небес — я разглядываю свою руку и слизываю кровь; я заслужила приз. Беззвучный смех давит нутро.

Танцевать! Танцевать до беспамятства, рвать и забирать трофеи — я достойна лишь лучших кусочков. Склоняясь к жене, Браги и его болезненный стояк кажутся почти растерянными.

Но я уже далеко — чертёнок выжигает искры каблуками, слышит цокот копыт; вопли, крики, всхлипы и раскалённые угли под ногами. Это похоже на безумие — я шепчу слова на протокельтском, на языке, которому меня научил не друид — сама Морриган; я творю магию, волшба везде, волшба повсюду. В воздухе почти не осталось хрустящего зимнего дыхания — видишь, брат мой, я сам способен о себе позаботится.

Я всё ещё помню свои последние слова, а ты?

Горячка правит этим местом; и как Скади меня ещё не изничтожила? Я смеюсь, я жду пьянящую, долгожданную ночь — мы искупаемся в его крови, мы накормим его плотью моих детей; младые нетерпеливо блеют и стучат мощными копытами. — уже совсем скоро.

Красное, красное, красное как кровь вино льётся по стенкам бокала; ещё и ещё — никакой свежей головы, достаточно лишь одного удара; рыжеволосый друид убил бога этим клинком подло, резко — потребовался всего лишь один удара в щель между неуязвимыми магическими доспехами.

Один удар — большего мне и не надо.

Их голоса возникают словно из ниоткуда; ступни горят, пальцы стёрты в кровь — странно, но дождя всё ещё не было.

«ах, чёрт бы побрал эту кельтскую магию»

Ноги меня почти не держат; я падаю, я смеюсь, оказавшись в сильных руках стража богов. Убийца, я всё ещё помню звук моих сломанных костей и свист твоего клинка.

— Клянусь рогами Херна-Охотника, я не веселилась так со времён завоеваний Конна Ста Битв. — голова кружится, я улыбаюсь; пушная копна кудрей разметалась по плечам. Я приглаживаю до невозможности скучный галстук светлейшего и краем глаза, лукаво посматриваю на Бальдра; ты чувствуешь, какая прекрасная будет ночь — на небе загорятся наши звёзды.

— Может познакомишь меня со своим другом, dilis? Что поделать, мужчины с сильными руками — моя слабость. — призывный взгляд, глубокие, противоестественно-зелёные глаза — глубже лишь декольте. В глазах чертёнка играет лишь жажда да желание.

Ну же, догони, ну же, поймай меня.

Ты ведь знаешь, чего я так сильно хочу…

«… позабывший зов крови маленький педик...»

Сильные руки на его плечах — крепкие, поджарые, мускулистые — я узнаю в них свои; копыта — раздаётся нетерпеливый перестук; оно стоит, оно возвышается за спиной Хеймдалля; я знаю его, видел тысячу раз — нет, всё не правда, ты не мог придти сюда из тех лесов.

Красные глаза горят лишь ярче; изношенные, крепкие как мечи, рога существа склоняются — словно в интересе.

«… позабывший предназначение оскерай...»

Страх сковал, я не могу дышать; существо жмёт плечи Хеймдалля, почти нежно, так нетерпеливо клонится ко мне — страж богов лишь странно поёжился и недоуменно обернулся; не в силах понять, куда я смотрю.

«… пришло время дикой охоты...»

Массивная голова — два разрезанных, два сплетённых тела; любовники, которые никогда не расстанутся — оно поднимет голову, оно издаёт страшных, чудовищный скрежет — смех — я отшатываюсь, я упираюсь в стол, едва не падаю; оно смеётся на до мной, смеётся голосом толпы, оно смеётся, боже, как же отвратительно оно — существо с моим лицом, моими глазами — смеётся.

Сил во мне не осталось; я поджимаю губы — вид у меня такой, что я больше не выдержу; и до конце не ясно — вина, крови ли?

— Как вы смотрите на то, чтобы немного развлечься втроём? — трижды, одним губами, я произношу его имя (зачаровываю, краду); чудовище ухмыляется, когда я тяну Хеймдалля за галстук и в то же время упираюсь в Бальдра изящной ногой на уровне пояса; туфли пришлось снять — отцу рогов лишь это в радость.

«...давай же, убей, окропи кровью последний алтарь...»

Злобное веселье в собственных глазах почти возбуждает — в своём безумии я тянусь к чужим губам (но к чьим?) в тот самый момент, когда голос Скади разрывает видение. Заторможено, почти не в себе, я моргаю и понимаю, что старое исковерканное чудовище исчезло — и на мгновение я почувствовала расставание, тоску по дому, которого у меня никогда не было.

Ни горнило, ни Асгард не стали моём долгожданным, моим любимым очагом — быть может, его руками, совсем скоро я найду место, где наконец-то вздохну полной грудью.

— Флидас, мерзавка, да как ты только посмела сюда заявиться! — Скади шипит, её шуба чуть развивается на ветру; мне хочется смеяться, но вместо этого я лениво отмахиваюсь да отдуваюсь от собственных пышных кудрей; Ньёрд за её спиной кажется удивлённым — он вглядывается в мои глаза и как-будто что-то находит — Идунн с ненавистью прижимает мешок со льдом и прожигает меня взглядом. Браги почти не расстроен; я обнимаю двух братьев почти с королевской щедростью — и смеюсь ей в лицо.

— Я не в настроении решать, кто из нас более никудышная охотница. Ты опять проиграешь, Скади. — я гордо подняла голову; ну надо же, я почти полностью вжилась в эту роль — актриса из меня что надо — мне даже начинает нравится этот закипающий взгляд снежной королевы. Долгожданная добавка после вчерашнего дня: — К твоей безмерной радости, я как раз намерена отбыть с двумя войнами-фианнами, чтобы проверить, не скрывают ли истинные викинги под приглаженными пиджаками мягкотелость и старческую дряблость.

Я говорю чрезмерно громко; очередная игра — Скади, к моему счастью, окончательно убедилась в моей реальности; уголок моих губ дрогнул, следом я не сдержала заливистого смеха — у Флидас он действительно красивый, звонкий как перезвон колокольчиков — небрежно помахивая туфлями в левой руке, босиком — претерпевая боль от холода — я потеряв интерес ко всему направилась прочь. Вальяжная, манящая — рыжая, бесстыжая дочь богатых родителей.

Подумать только, я ведь спал с ней, — пронеслось у меня в голове. Угодил на крючок да в её постель почти так же — всего лишь раз, в отчаянии, в час изгнания.

Мне было больно, а она — она была прекрасна — да, так всё и было.

Одна маска падает, следом ещё одна, и ещё — стук и перезвон бусин, звон флейт и бокалов остаётся позади. Надеюсь хотя бы у этого кренделя есть машина; идти через лес мне совсем не хотелось. Впрочем неважно — от него сильно пахло водкой и искусстве ной зубной эмалью; я улыбнулась почти довольно.

Нагнулась, скомкала снежок одной рукой да бросила в плечо Бальдру — на собственное удивление, с такой туманной головой, я попала — и заливисто, почти победно рассмеялась.

Мы все здесь немного не в себе; и это правильно, и это то, чего я и добивался.

— В чём дело, мальчики? У меня уже тысячи лет не было подобной охоты! — новый снежок, на этот раз у почти удивлённого Хеймдалля; он расплывается в туповато-пьяной полу усмешке: — Одолевший богиню получит право победителя.

Я смеюсь, на удивление это и правда весело; Хеймдалль — самый меткий среди нас, но стоит ему едва скомкать плотный ком, я использую магию — то отвлеку зачарованными волосами, то призывно поманю губами; а то...

Oscail!, — я благодарна Аттикусу и Морриган — они научили меня как полностью, нет, по-настоящему превратиться в одну из кельтов; и сам кельт не разберёт, что я — иная; и вот теперь земля будто уходит из-под ног светлейшего —  подвыпивший Хеймдалль с удивлением обнаруживает, что уже растянулся в снегу.

Вот смеху то! И я смеюсь, и я почти плачу — ведь всё могло быть иначе; весь дай они мне шанс — настоящий, обещанный Одином — я бы обязательно стал одним из них. Я ничуть не хуже, я так же смеюсь, я грущу, мне бывает больно — видите? — зачем ссориться, когда можно быть друзьями?

Хватит, Сириус, остановись.

Это мысли глупца: недалёкого, несмышлёного эфемера, вскормленного детскими мечтами — не твои.

Кому нужны друзья, когда есть вполне постоянные враги? С врагом всё ясно — он не предаст тебя в своей ненависти. А вот твой друг…он только и ждёт, когда бы воткнуть в тебя свой нож; да поглубже, да побольней. И пока вы ещё не усвоили этот урок, пока живёте в своём смертном-милолётном-розовом мирке, я приоткрою эту тайну — всего лишь одну запись в моей Локабренне: никогда не доверяйте другу.

Отредактировано Low Key Lyesmith (2018-10-07 10:11:13)

0

36

Gae Bolg and the Church of Fand - Avant L'Apocalypse
– …ты ведь помнишь то время, когда мы были ещё детьми?..
[indent]Нет, не помнит, но против воли кивает и лжёт. Он не помнил почти ничего, что было до серебристых туманов Suomi и рабства у Илмаринена, до жестоких морозов Похьёлы и вечных переходов от одной проталины к другой, до смога ритуальных костерищ в бескрайних степях, кое-где перемежавшихся с болотами. Ещё один осколок его души бесследно исчез, потерян навсегда, там, в далёком прошлом, в сердцах тех, кто когда-то любил его именно таким: безумным, вечно смеющимся и льющим алкоголь чуть ли не мимо своего рта.
[indent]Хеймдалль хотел увидеть такого брата? Что же, это он сегодня получит напоследок.
[indent]Он стоял от их пары – само пламя да жертва роковой судьбы – на жалком расстоянии вытянутой руки, но видел всё. Чувствовал это покалывание в воздухе, треск, столкновение частиц, что вот-вот заискрят в своём союзе, в сплетении чудовищных, исполинских рогов. Он смотрит и видит – общими очертаниями – но ему стоит сказать спасибо и на том, ведь сейчас, он знал это, чужие глаза не видят его собственных глаз, чужие глаза в ужасе отмечают – у этого бога не было лица.
[indent]Точно кусочек мозаики-паззла, он был вырван кем-то, припрятан, оставлен себе вместе с глазницами: глаза – зеркало души, а его душа давно пошла сколотыми трещинными и осыпалась всё сильнее, с каждым годом.
[indent]Он никогда не умрёт. Просто однажды наступит момент, когда останется только бессмертное неуязвимое тело, совершенно пустое, как скорлупа перепелиного яйца.
«…я хочу назвать нашего сына Исидором…»
он хохочет, смотрит на неё своим взглядом 'ты-же-не-всерьёз?'
«…это ты от этих осёдлых нахваталась? ну уж нет!..»

[indent]Он знает, всё равно назовёт, не в этой жизни – так в следующей, не в следующей – так в какой-либо ещё. В одной из этих бесконечных жизней его сын будет убит Чумой, первым всадником Апокалипсиса – лично. Это почти было честью.
«…твоих малюток больше нет, оставь их, не мучай…»
[indent]Лицевые кости крошатся на кусочки, сквозь них сочится тьма, Песочная Язва. Бурах кашляла кровью, будто кто-то пронзил её копьём насмерть.
«…нет, только не снова…»
[indent]Он видит ужас этих глазах, он сожалеет, что не может быть таким же, каким был раньше, когда при соприкосновении их рук не раздавалось гнилостного хлюпанья отваливающихся от мышц лоскутов кожи, когда он ещё мог подарить немного больше своей души. Сейчас от неё осталось совсем немного.
«…прочь…»
[indent]Эта тень видит его тоже, видит на порядок чётче, чем он мог видеть её. Окровавленные копыта в нетерпении роют землю: однажды, мы встретимся, на столкновении двух миров, на границе двух стран, там, где болото неестественно обрубается лесной грядой – даже на облуске туда не проплывёшь. И темнота немного отступает, рассеивается, но лишь до поры до времени: настанет день, и его света будет недостаточно, чтобы оттолкнуть тьму. В этот день его душа исчерпает саму себя до последней песчинки.
[indent]Бальдр следует за ними, с заворожённой ухмылкой на вновь появившемся лице, сквозь лес, сквозь широченные бурые стволы, будто не обращая внимания на прилетевший ему в грудь снежок – в белёсом взгляде гуляет предвкушение.
[indent]От Хеймдалля разносятся волны похоти – Бальдр, как никто, мог ощущать грязь, чувствовать грех, лучше любого епископа он карал, возвращал кровавые долги. Он смотрит на её босые ноги и хочет подхватить, прижать к себе, сжать ступни в грубых тёплых руках, разминая, разгоняя горячие импульсы от них и вверх, выше, по всему телу.
[indent]Он живёт ужасом и жаждой искупления: ни в одном из им приговорённых не было столько грязи, сколько было в нём. Ужас, гниль, холод, он запер это в отдалении от единственного кусочка света, что готов посвятить этому новому ужасу, и вновь очернить, под смех духов и бой барабанов. Жертва будет принята и с аппетитом пережёвана, выплюнута и забыта.
[indent]Он берёт её на руки – он почти ощущает её боль. Хеймдаллю подмигивает, скалится:
[indent]– Зачем же воевать, если можно разделить по-братски, а?
[indent]Пускай считает жестом доброй воли, знаком примирения, призрачной возможностью того, что мертвеца ещё можно вернуть назад, в семью.
«…я ничего не помню, ни шелеста золотой листвы, ни запаха сочной травы, ни вкуса сочных плодов вечной юности…»
[indent]Он помнит горечь наркотического экстаза, уколом в сердце уничтоживший его на какое-то мгновение. Он смотрит в эти глаза, и видит там только отражение горнила, жгучую мощь неумолимо льющейся к воротам Помпей лавы.
[indent]– Идём. Тебе понравится, – он подмигивает Хеймдаллю через плечо, ожидая, пока тот поднимется, стряхнёт с себя снежные хлопья, и проведёт парочку к своей машине.
[indent]Скрип кожи, они сидят сзади, Бальдр лениво дышит через раз, не следя за дорогой, выглядя так, словно погрузился в свою кататонию. Нет, он был здесь, просто готовился, сосредотачивался, собирал себя в кулак: воспоминания медленным прибоем атаковали мозг, последние события, последние клятвы перед долгой разлукой, плутанием в лабиринте всего в шаге друг от друга.
[indent]Он кладёт руку на колено, обнажившееся из-под перелива блестящей ткани платья. Гладит едва ощутимо, скользит пальцами вверх, и замечает взгляд из зеркала заднего вида.
[indent]– Следи за дорогой, – с издёвкой хмыкает Бальдр, чуть не роняя с лица маску авантюриста и задиры, маску того, каким его всем бы хотелось видеть
[indent]Они были готовы даже простить ему его прошлое – но не принять его. Закрыть глаза, сделать вид, что это не его череп был просверлен и вскрыт не единожды, что это не он повинен в исчезновении стольких людей, что это не он обучил их священной красоте каннибализма. Им было бы достаточно этой красивой перламутровой ракушки – искорёженную чёрную жемчужину можно только выбросить на помойку.
[indent]Мир пролетает мимо, солнце неумолимо катится к горизонту, скоро всё закончится. Всё что он хочет перед тем, как щёлкнет ключ карта, как захлопнется за ними дверь, и мир погрузится во тьму и хаос…
«…поцелуй меня…»
[indent]И они идут, все вместе, почти неслышно – боги со своими желаниями, тяжело сидящими, точно уродливые горгульи, на их плечах, и наперерез им – сама жизнь и порядок имеющихся вещей. Смертью больше, смертью меньше – времени и жизни было всё равно.
[indent]Они и сами не знают, как были одиноки, все эти годы.

0

37

[nick]Leslie[/nick][ava]http://s8.uploads.ru/IS4qA.gif[/ava][status]кого мы покидаем[/status][sign]http://s3.uploads.ru/5MZIT.png http://sd.uploads.ru/HJMmI.png http://s7.uploads.ru/qRCBn.png
don't worry, don't cry
drink my fucking vodka
and f l y
[/sign]http://s5.uploads.ru/xcXPU.pnghttp://s9.uploads.ru/HSFcL.pnghttp://s9.uploads.ru/tkhmV.png
— WITHIN TEMPTATION — THE RECKONING

Многоликая ночь, моя ночь — череда смеха и сменяющегося калейдоскопа масок; широко разинутые рты, вываливающиеся языки, похоть, распахнутые глаза, бессмыслица, жадность.

Мне всегда мало.

Клюв и зубы —  я помню, я сижу на стылой земле, злобно, оскалившись точно волк вожу по снегу кинжалом; «арк! арк!» щёлкает в голове; рубаха, совсем простая на мне перемазана кровью, слипшиеся волосы липнут к лицу; шрамы будто расходятся —  я смотрю в лицо брата, в стылые, ледяные глаза; лицо у меня перемазано в известняке и толстом слое белой, церемониальной глины.

Лишь губы —  что смоль, лишь глаза обведены неровно, впопыхах; клеймо Одина на плече горит.

«я поклялся ему своим истинным именем»

Бью, загоняю клинок по самую рукоять в промёрзшую землю; взгляд дикий, безумный: «арк! арк!» —  хохочу, изображая гигантского орла, что унёс мой обед, да и меня; тело всё ещё разбито, всё ещё болит от от соприкосновения к камнями да острыми, пикообразными верхушками деревьев.

«он унёс мой обед, и я кинул в него палку»

Шипит, что сковородка —  я что пламя, дикое, бездумное; связанное обетами —  он садится подле и сжимает моё плечо, но я будто и не вижу, не замечаю; щерюсь, как зверь приподнимаю верхнюю губу —  зубы у меня чуть заострённые, акульи.

«он насадил моё тело на верхушку тополя, и я поклялась привести к нему Идунн»

Бок ещё болит; шрам, рваный, грубый, наверняка останется — хватаюсь за волосы чёрными ногтями, на мизинцах —  всегда длиннее; раскачиваюсь туда сюда, обхватываю руками колени..

Когда меня нашли, я был похож на старый ковёр, который вытрясли  да выбили тысячью молотов-дубинок; и всё сжимал тот камень, который так и не смог бросить вслед обидчику.

Прошёл почти день, а я всё ещё хромал; никто не додумался предложить мне золотых да молодильных яблок кроме него; Идунн лишь горестно по цокала языком, повздыхала, Браги без устали сочинял песнь о моём позоре, Хёнир, впрочем, был свеж как утренняя роса. Яблоко я почти выхватил из рук Бальдра; жевал жадно, отвернувшись.

«выглядишь как куча дерьма Слейпнира»

Таковы были слова «молчаливого»; рот Хёниру закрыть было просто невозможно.

«бедный мой огонёк, ты сам не свой»

Руки жены я надоедливо отбил, отстранил; выхватил с тарелки целую горсть тартинок с ягодным джемом и заперся в своей комнате — никого не хотел видеть; я думал, жевал быстро, голодно: даже съев трёх зажаренных цыплят, баранью ногу и целого лосося, я чувствовал себя раздавленным. Выпитая бутылка вина не тронула голову.

Я сидел и думал, клятва на имени давила на меня; и когда мои глаза раскрылись от воодушевления, я рассмеялся —  я смеялся прямо с набитым ягодами и песочным тестом ртом.

«в том лесу я видел дерево, в точности как твоё, моя милая Идунн»

В полумраке моих масок —  тысячи; они наступают со всех сторон, они говорят на разных языках, щебечут, поют и кричат, стонут как старые клонящиеся к воде ивы.

В чешуе и и перьев — я был драконом, я была соколом.

Вой, крик, жуткий хохот —  в бою зверёныш бросился да чуть не откусил ухо; я всё ещё слышу твой хохот, брат мой, я всё ещё помню как мы стоит на стылой земле и твоя кровь стекает по моим губам. Я смеюсь, мы смеёмся.

Многоликая ночь воспоминаний; я жду сама не зная чего. Быть может, этих объятий — обнимет, поднимет на руки — и я цепко обхвачу шею, проведу ногтями по высокому вороту; чуть сожму, ободряюще, восхищённо —  актёр из тебя что надо.

Сколько жизни в мертвеце — благословение богини, кто бы мог подумать.

Маски меняются; я факир, я кинозвезда, я воришка, я пахну медовым запахом натуральных свечей. Это непривычное воодушевление, это нетерпение — ах, это приключение! Как в старые добрые времена —  на этот раз я брошу камень в обидчика.

Уже почти темно; яркие фары машины вырывают лесную полосу из полусна — ногу я задираю высоко, платье натягивается —  мне хорошо, почти правильно — его рука кусает чуть тёплые прикосновением. Солнце, что светит лишь для меня; ярче этих фар, ярче всех уличных фонарей — выше, прикоснись ещё выше.

Чертёнок и безликий, покорившие ночь, живущие в ней.

Я задираю платье чуть выше —  я смотрю лишь на тебя; меч чуть сильнее вжимается в кожаную обивку — при взгляде на тебя, сильный, что солнце, рот извивается в улыбке. Россыпью жемчужин поблескивают острые зубки; каскад кудрей не остановить — кончик языка коснётся, обведёт раковину уха — у тебя оно тоже в шрамах, знаешь? Вот эти ещё помнят остроту моих зубов.

Хеймдалль смотрит на нас почти жадно, нетерпеливо; пусть смотрит, пусть это будет последим, что он увидит —  под бесстыдные звуки совокупления он умрёт несчастливым.

Меч слишком большой — как мне не терпится вырезать на нём, как на кости.

Дети выплюнут его кости, из его черепа я сделаю кубок и выпью до дна красного, как кровь, вина. Или настоящей, густой, чуть свернувшейся крови?

Ветер раскачивает деревья за окном; мир чувствует, грядёт смерть — этой ночью будет буря.

Левый глаз подмигивает; я выбираюсь из машины — мы жили так близко друг от друга; Хеймдалль в нетерпении не сразу открывает дверь —  ключ-карта сбоит, как и любая техника.

Сколько же в нём нетерпения —  подумать только — страж богов, светлейший, но терпение —  не его конёк; он почти насильно втаскивает меня внутрь, его руки уже везде: между ног, на груди, на ягодицах —  никакой пощады бедной охотнице?

Я смеюсь, но смех совсем недобрый — ещё минута, и я вырву эти похотливые руки из суставов.

— Какой ты нетерпеливый… может сначала предложишь девушке выпить? — я высвобождаюсь, я фривольно ложусь на кровать; голова ещё кружится.

Свобода, свободы всегда мало — будь рядом, моё солнце, уже скоро.

Меч словно создан, чтобы спрятать его под подушкой —  представь как он удивится! Кровь брызнет, что огонь в жилах земли; глоток холодного воздуха —  бокал вина, бутылка дороже тридцати пяти баксов —  так же жадно я цепляюсь в этот вкус; они откупоривают бутылку чего покрепче и распивают её из горла — как в старые добрые времена.

Или это розыгрыш?

И я смеюсь, платье задралось слишком высоко —  тебе ведь это нравится? Я такая жадная, такая голодная на прикосновения; выскальзываю из рук, требую музыки — музыка всегда скрасит даже самую скучную охоту.

Зверь уже загнан, осталось лишь его освежевать.

Я сбрасываю куртку, рука изгибается и высвобождает из плена платья — свобода! — лишь крошечный ажур между ног и больше ничего.

«посмотри на меня»

Смотри жадно, как наркоман, принимающий долгожданную дозу — с собой я принесла запах цветущего ночью дикого жасмина.
Губы жадно впиваются в стекло, я пью жадно, нетерпеливо; бесцветная кожа на лице так контрастирует с пышной копной рыжих волос; матовая бледность рук, выступающие косточки на плечах танцуют в моём ритме.

Цвет моей кожи — цвет зарубцевавшейся раны; мой настоящий, мой первый и болезненный цвет —  но ты и не знаешь? Ты и не помнишь, каким я был, как впервые шагнул и пересёк реку Сновидений. И пятки мои растапливали снег на десять шагов вперёд.

Губы касаются солоноватой кожи, словно в нетерпении.

Скинутые пиджаки — Хеймдалль танцует совсем неуклюже, словно вышедший из спячки медведь; я смеюсь над ним, но он и не знает —  ему не сравнить с тобой; мы друг друга стоим.

— В чём дело? —  я всё так же выгляжу девятнадцатилетней, только глаза совсем старые, почти мёртвые; зелена противоестественная, гниющая и распускающаяся одновременно: — Вы не собираетесь раздеваться?

Приглушённый свет люстры лениво, почти систематично выделял каждую пышную прядь —  мне почти полюбился этот облик. Я красива, я правлю, я повелеваю.

Я готова уничтожать —  в чужих объятиях, я улыбаюсь так лукаво; красные губы, бледная кожа и блеяние, которое слышу лишь я (или уже нет?) — в углах комнаты я почти вижу нетерпеливые слепые взгляды младых; им передаётся моё возбуждение, моё нетерпение —  им всегда мало; мне тоже.

Я кусаю, я целую эти мёртвые, эти родные губы — со всей страстью, потерянной, найденной, своей и даже чужой; губы Хеймдалля ласкают мои плечи, оставляют жадный засос на шее, руки сжимают груди больно, до покраснения —  это последние прикосновения покойника. Настоящие, роковые —  и я смеюсь в твои губы, я знаю —  уже скоро, меч будто манит магнитом.

Этой клубящейся ночью он хочет насытиться —  и я тоже, тобой, чужой смертью; до дна и без остатка.

«всю жизнь мечтала об одном:
тебя бы повстречать средь умирающих теней,
предместий городских
одного и одинокого»

Отредактировано Low Key Lyesmith (2018-10-07 14:03:23)

0

38

Theodor Bastard - Umbraya Erze
«…некоторые раны лучше залечивать там, где ты их получил…»
Ладонь прислонится к ладони – под этой маскировочной бронёй их шрамы.
[indent]Он наклоняется к её губам, шепчет богохульные слова на мёртвых языках, которые теперь уже не известны никому: старается защитить, запрятать под древней магией, что спрятана там, глубоко-глубоко в земле, среди перегнившей бычьей крови. Уши режет цокот – или скрежет когтей по стеклу, а, может, скрип костяных обломков костей, что топчут грязь, наталкиваясь на булыжники? Он не знает, его ориентиры окончательно сбиты – кажется, он забыл, какой сейчас год.
[indent]Подобное безумие охватывает его каждый раз, стоит погрузиться разумом чуть глубже в те времена, когда он не носил обувь, а одежда его была бесшовной, подтыкалась там и сям рыбьими косточками да звериными клыками. Небо давит на свод черепа, очень больно. Он стоял тогда перед могильной плитой, тень самого себя, останки прошлого, и глядел на то, как приходит в упадок его наследие – всё, что он строил, стремительно утопало в зыбучих песках, пережёвываемое жерновами прогресса.
«…дор, серьёзно? Ну и жуткое имечко…»
Надменный смешок – красивый голос, который однажды разойдётся по всей Северной Америке, а то и дальше, многотысячным тиражом, режет по скальпу хорошо наточенным лезвием. Он лишь мотает головой, прогоняя, не уверенный, не сказал ли он это сам – показалось, это просто эхо из пластов не наступившего времени.
«…да… просто отвратительное…»
[indent]Он рухнет на колени – под ними сочувствующе хлюпнет грязевая лужа – да так и останется на холодном мраморе на несколько часов, неслышно умоляя о прощении и проклиная самого себя, причитая, что не достоин быть ему отцом.
[indent]Так безумно любить ему противопоказано – это травмирует сильнее белой горячки.
[indent]Но он продолжает нырять в омут с головой с рвением отъявленного мазохиста – этот диагноз на несколько раз был перечёркнут и вновь вписан в его личное дело. Когда ты так долго испытываешь одну лишь боль – учишься получать хотя бы от неё удовольствие.
«…я здесь, я никуда не уйду…»[indent]Пока дверь неслышно открывается, он успевает ткнуться носом в огненно-медные завитки на затылке. Нет похоти, нет животного желания, лишь попытка наполнить себя, забить своё нутро соломой, пряными травами, запахом волос или же самими волосами – как это делали жёны комендантов в концлагерях. Он чувствует себя таким пустым и его много лет уже гложет навязчивая идея – вскрыть самого себя, как делал много раз с другими, и перебрать все свои внутренности.
[indent]Он был почти уверен, что от сердца остался слабый бьющийся шматок мяса.
[indent]Хеймдалль здесь лишний. Его дыхание бесило, его руки, бесстыдно, отвратительно гулявшие по чужому телу, похабнейшим образом раскрывая, насилуя, поднимали внутри волны ненависти: рябь отвращения прошла по лицу Бальдра.
«…не трогай его, не смей больше никогда к нему прикасаться, пойди прочь…»[indent]Внутри кто-то отбивал каждое продуманное слово отбойным молотком. Бальдр скрипит зубами, Бальдр крупными глотками наполовину опустошает бутылку вина, и в тусклом свете можно было подумать, что это была такая эмоция предвкушения – разделить вместе с братом лакомый кусочек.
«…хочешь, я сломаю ему обе руки?..»
«...будь добр, принеси мне голову Хеймдалля…»
[indent]– Твоё желание – закон, – он сбрасывает пиджак, расстёгивает плотный ворот, который едва ли не душил его – письмена на теле сверкнули своим призывным блеском: то был сигнал к войне.
[indent]Он был воином, не ему было предначертано знать, что такое муки души, отчего так плохо спится по ночам и тени вытягиваются по стенам, беря на себя роль безмолвных судий. В углах прячутся острые, колючие очертания – рога, копыта, угольно-чёрные бородёнки – и он отворачивается, закрывает глаза, он не хочет смотреть…
…ведь безумно боится увидеть взгляд чуть раскосых глаз, тёмно-серых, как подтаявший по весне снег.
«…почти как у матери…»
[indent]Сама дьяволица стоит перед ним, не похожая ни на кого, выглядящая ярче, чем все самые ослепительные женщины, которых он когда-либо встречал – не лицом, не телом, но чем-то таким, что, ему казалось, видеть мог только он. Хеймдаллю это невдомёк, он с трудом отлипает от неё – рубашка на его груди точно немного взмокла – он нетерпеливо стягивает с шеи галстук.
[indent]Бальдр бы редко дёрнул вверх проклятый узелок, дожидаясь, пока этот боров не испустит дух, а после освежевал бы и съел сырое мясо, с аппетитом пережёвывая жёсткие, как резина, жилы.  Хеймдалль уже не видел ничего – и это ему на руку – Бальдр поставит ему почти что оскорбительную подножку, как не раз делал это в детстве, и разразится заливистым смехом:
[indent]– Теряешь сноровку, братец, – он скалится, поворачивается к ней, обвивая за талию, позволяя расстегнуть пуговицы на рубашке, добраться до ремня, ширинки, пока он будет осыпать поцелуями её шею, плечи, ключицы.
[indent]Глаза всевидящего закрыла мутная пелена – это зрелище ему безумно нравилось, это была не просто прелюдия из дешёвой порнухи, в этом крылась необузданная, дикая красота, от которой всё тело будет исходиться в конвульсиях нетерпения – так трепыхается в сетях рыба перед тем, как ей отрубят тесаком голову.
[indent]Ему не хочется отпускать, он отчаянно впивается в губы, на долю мгновения его одолевает страх, сомнение. Всё, что сейчас происходило, вся эта пляска греха, воспоминаний, груза прошлых воплощений, всё было на его совести, его виной – он мог бы всё это остановить, если бы захотел.
«…тебе всего лишь надо было остаться…» [indent]В тот день он просил мать Бодхо освободить его от уз жизни, позволить им встретиться – она осталась глуха к его молитвам. Вчера он стоял, как и несколько десятилетий назад, на коленях, моля о прощении, о свободе – и он всё ещё здесь. Был ли это его выбор?
[indent]Бальдр не хотел об этом думать.
[indent]Он позволил богине выпорхнуть из его рук, сам, точно заворожённый, стрелял взглядом по стенам, видя в них образы, которые видеть не должен, и воздух наводнялся хором звуков, какофонией из космического ничто, воплями из подземной утробы. Последний ход, решающая партия – скоро всё закончится, и он сможет выдохнуть, отпустить себя.
[indent]А пока он лишь желал, чтобы белые простыни окрасились алым, чтобы её губы впитали в себя висящую на волоске жизнь, чтобы ему ненадолго позволили забыть о существовании его боли.
«…шрам, копьё, клятва…»
«…кровавый кашель, босые ножки…»
«…неспетая колыбельная, руки хирурга, гробовая доска…»
[indent]Он клянётся, если это продлится ещё хотя бы несколько секунд, он сам свернёт Хеймдаллю шею.

Отредактировано Baldr (2018-10-08 17:23:40)

0

39

[ava]http://sd.uploads.ru/KcGo3.png[/ava][status]последний из павших[/status][sign]http://s3.uploads.ru/5MZIT.png http://sd.uploads.ru/HJMmI.png http://s7.uploads.ru/qRCBn.png
don't worry, don't cry
drink my fucking vodka
and f l y
[/sign]http://sh.uploads.ru/otbZs.pnghttp://s9.uploads.ru/fsq3U.pnghttp://s7.uploads.ru/GQohD.png
— TREMONTI — BETRAY ME —

Я помню — тот, кто звал себя Ханвульфом разрушил мой дом.

Я знаю — тот, кто был рождён сыном золотоволосых асиров украл мою добычу.

Я вижу — тот, кто навсегда покинул Нордхейм в своём нескончаемом пути забрал у меня всё.

Крылья мои смяты и разорваны, кровавые цветы, мои кормильцы, растоптаны тысячью гигантских ног — слишком высокий и неуклюжий, я бездумно извиваюсь под его ногами; моя добыча, моя прекрасная Гундур — женщина прошлого, женщина эпохи, которую уже не вспомнить, не вообразить — праматерь Клеопатры, праматерь Елены Троянской — моя прекрасная Гундур смотрит на меня с ужасом и отвращением.

Как были нежны эти губы, как пылали — где же это всё?

Ханвульф-скиталец отнял её у меня.

Кто я? Кровь течёт по моему лицу и обагряет чёрный камень; королевский мрамор и марганцевая руда — длинными пальцами да острыми когтями я цепляюсь в постамент и слепо рассматриваю окружение; барельефы и фрески давно забытых эпох — я должен их спасти, я должен их сохранить.

Если не я, то кто?

Я морщусь, я ищу ответы — воспоминания туманны, надежды призрачны; в отражении обсидиана я вижу своё лицо — правильное, искажённое болью. Я похож на искривлённую, на сломанную гигантскую птицу; последний кровавый бог маленького народца.

Сколько эпох минуло?

Я умираю, я боюсь вспоминать — топор не человека, топор бешеного зверя проломил мою голову.

Ханвульф, что рождён в вечной дороге, искалечил мою плоть и разум.

Он принюхивается к лампаде, он поливает остатками масла свой клинок, он выжигает искры.

Мои воспоминания скворчат, как на сковородке.

Где я? Воспоминания уходят вместе с жизнью.

Моя милая Гундур шипит, щерится точно волчица; кощунство их деяний не простить, не позабыть — я пытаюсь пошевелиться, пытаюсь воспрепятствовать происходящему; нет, я слишком слаб даже для того, чтобы помнить.

Пророчество горит ярче других.

Тот, кто сразил Хеймдалля-силача сжёг меня и мой мир.

Секрет кровавых цветов, столетиями оберегавший меня, истории, удивительнее опиумного сна, древнее Атлантиды и чудовищ хайборийской эры; я был их последним владыкой, их единственным владыкой.

Я был стальным демоном, я был врагом киммирийцев и атлантов, я был последним из чёрных крыльев ночи.

Я был, я есть, я буду.

Но тот, кто зовёт себя сыном сумрачных равнин заставил меня позабыть — пусть и на мгновение.

Собственной кровью, собственным мозгом я черчу мёртвые символы, первые символы — безродный, ты слышишь? Тёмные боги не должны быть забыты, древнее колдовство не должно быть потеряно.

Мой мир умирает, мой час на исходе — проблески всё бледнее — помни, помни пока ещё можешь.

Девять миров умирали и перерождались тысячи раз. Не ты первый, не ты последний.

И всегда была тьма, и всегда солнце гасло: лесной странник гнил, исчезал припавший к корням… и всегда был свет, пламя что ужалит, созвездие, что погубит… свет приносящий, светом обжигающий.

Я помню — тот, кто звал себя Ханвульфом забрал у меня всё, кроме последних мгновений.

«…» Картинка-мозайка рушится на части — позабыв, отринув радость я смотрю в глаза отступнику. Поджечь, спалить дотла — маски падают к ногам, не остаётся ничего: лишь мы, лишь углы и этот пьянящий воздух.

Ты помнишь? Тогда он был гуще, тогда вздохни — и волшба внутри тебя клокочет, резвится, точно мальчонка; тогда, как же давно было это!

Тысячи-тысяч жизней прошло — не быть нам прежними.

Ты рождён для правды, что истины; я лью лишь ложь — красные, точно кровь губы, бледная, что снег, кожа; ритуальный танец, который никто не вспомнит. Мои руки везде: на твоих плечах, на груди Хеймдалля: я грациозна, я что нотная линейка.
Изогнутое, гибкое лекало — прочь, дети любят углы — рубашка расстёгнута лишь наполовину.

Как странно; я не вижу чужого лица поверх твоего.

Лишь окровавленные ленты, лишь мёртвые глаза, которые в нетерпении, которые в ожидании — «ну же, сделай это».
Терпение, брат мой — паркет стонет у меня под ногами.

Хеймдалль похож на разъярённого быка — он готов броситься, отомстить — но он слишком пьян, слишком в нетерпении; у него давно стоит.

У меня тоже — пора, меч ждёт не дождётся очередной жертвы.

Как смешно, как легко; как просто уничтожить всё, что так долго мучило тебя — достаточно лишь одного удара; широкоплечному Бресу большего и не потребовалось.

И я маню его, я завлекаю мрачным коготком —ну же, вперёд, всё остальное — потом. Только мы знаем, никакого потом не будет.

Это конечная станция — мгновение, когда мир оставил нас и решил замереть.

Замри, отомри — я на кровати, я нежусь в сильных руках, я обвиваю шею, больно щупаю рёбра — словно невзначай выгибаюсь, тяну руки под подушку.

«хватит одного удара, для лебединого хохолка этого было более чем достаточно»

По праву победителя Аттикус получил меч своего заклятого врага и сон, полный спокойствия — что же получу я?

Нет, не надо, я знаю — на мгновение в его глазах скользнуло подозрение.

Я не виню его — нет, ни капельки — мы все слишком давно стали лишь тенью себя; я был стальным чудовищем, я была королевой-колдуньей, я был богом кровавых цветов, создателем манускриптов, меня чтили как Бал-Сагота, как тёмного идола, как пожар, как свет, как костёр войны…

Его лицо не кажется удивлённым — напряжённым, смущённым, озлобленным — каким угодно, но не удивлённым; лицо девы превращается в рыжее отродье; облик, что я создал в попытках стать личностью, в попытках быть принятым, быть благословлённым.

Всего лишь сбежавшая искра лесного пожара, которая пыталась разжечь мокрую и прелую траву.

Без шансов на успех — покрыв своё лицо их татуировками, их привычными шрамами, я позабыл радость. Я был зверенышем; но ведь этого ты так и хотел, светлейший?

Моего безумного нечеловеческого взгляда, моего огня, прожигающего тебя насквозь; облик, что лишён лоска — лишь наполнен природной дикостью.

Имя мне Волк, имя мне Безродный; ты чувствуешь, как сжались твои чресла?

Оскалив зубы в усмешке — акульи клыки, звериная жадность — невидимый меч так легко вошёл между рёбер; словно для этого он и был создан.

Отомстить за меня, причинить тебе боль; мой мучитель, тот кто звал себя Светлейшим.

Ваше посмертное Благородие; «помнишь меня?» — говорю лишь одними губами, и Хеймдалль узнаёт, Хеймдалль понимает; ловушка — чёртов обман. Великий Лжец никогда не исправится; я пью твою осознание как самое долгожданное, как самое прекрасное, что только видел.

Если бы ты только кричал… если бы молил о пощаде… наверное, я бы кончил.

Я встаю, я силком поднимаю это искривлённое болью лицо — силуэт брата позади, он наблюдает, он возвышается; он не мешает, не вмешивает — и я почти благодарен, я почти хочу кричать от радости; кожа на лице светлейшего шипит и пузырится.

Пальцы сдавливают череп всё сильнее — отдай его мне, он мой, мой долгожданный трофей.

Лишь эта смерть принесёт долгожданный покой; ложь да обман в которые мне правда хочется верить до конца. И тут случается страшное. Хеймдалль не был мужем Бригитты, не был богом любви в образе прекрасного лебедя; Хеймдалль был стражем и стражем оставался.

Старик снова обыграл меня; «помни, Локий, ты сражаешься с богом, не с его клинком» — а в чём разница? В чём разница, если боль всегда найдёт меня?

Не малец, а так легко купился; удача вновь отвернулась от Счастливчика.

Не говоря, не пыхтя, не изнывая от боли, он просто ударил меня с такой силой, что комната сотряслась — или мне только это показалось? Обнажённым, я отлетел в другой конец номера и пробил собственным телом новую дверь — изящную, почти аккуратную — и ванна под моим приземлением превратилась в крупную крошку.

«вы оба поплатитесь за это!»

Да, когда-то я с безумием бросался в бой; как же давно это было — моя надежда сломана, я не чувствую собственного тела — ублюдок удосужился сломать мне позвоночник.

Вставай, волк; вставай и сражайся.

Кровь брызжет на паркет горячим дождём — сарациновый гнев на наши головы — в руках раненного Хеймдалля убийца-богов, в руках Хеймдалля ключ к отмщению.

Вечное забвение так близко, ты чувствуешь его, брат мой?

Я не могу пошевелиться; прости меня, прости что снова бросаю одного против сил неподвластным; Хеймдалль уже не жилец, я знаю, я чувствую, но прежде он утащит нас следом.

Он в ярости, глаза выкатываются из орбит и черты лица ужесточены — жажда крови сменяет похоть.

Я закрываю глаза — каждый вздох что глоток жидкого горнила.

И что теперь? Жизнь, которой не достоин манит сомненьем —  я помню, я вижу, я знаю; тот, кто зовёт себя Хеймдаллем затравил меня.

Тот, кто зовёт себя Светлейшим из асов, лишил меня всего.

Даже собственных воспоминаний.

Отредактировано Low Key Lyesmith (2018-10-09 08:09:15)

0

40

Heilung - Fylgija Ear
Утро будет солнечным, он знает это уже сейчас. Кровавый рассвет разойдётся по небу воинственным знаменем: свадьба, которая когда-то послужило окончанием битвы, в этот раз ознаменует собой начало целой войны. Волновало ли его это? Едва ли. Придут по его душу – так тому и быть; захотят насадить его на копьё и поднять его тело – что же, попробовать – их священное право, которое никто не вправе отнять.
[indent]Он тяжело дышит, по-звериному раздувая ноздри. Дыхание золотого тельца, отражения теней-черепов рассыпались по светлым обоям – в этом свете, точно от факелов, они отливали золотом, совсем как золотые чертоги его давно разрушенного до основания Брейдаблика. Времена, когда это не было символом драгоценной клетки для его разума, прошли давно, канули в бесконечное небытие, но сегодняшняя ночь – особенная ночь.
[indent]Ночь, когда воспоминания вдруг становятся ярче.
[indent]Тяжёлые тисовые ворота тогда скрипнули, тиснённые кожаные ремни и лоскуты пёстрых тканей тихо шелестели друг о друга, ноги его мягко ступали по хрустящей траве, упитанные грузные быки с шерстью цвета спёкшейся крови – совсем как на его губах – щипали лютики и сладкие пурпурные цветки клевера. Он нёс на руках обмякшее тело. Делал это так осторожно, как позволяло ему его ещё повреждённое после драки с братом тело, а двери в его чертог распахнулись сами собой, пришла в движение зачарованная вязь узоров, охранявшие его дом чудища покорно склонили рогатые химеричные головы перед своим хозяином.
«…после всего, что случилось – я знаю – в это сложно поверить, но я умею лечить…»
[indent]Совсем как время, жестокое время, что само сначала изувечит, а потом будет наивно ластиться, зализывая борозды ран, подсовывая каждый раз в помощь чьи-то руки. Чуткие руки врача, например.
[indent]Овечье руно, небрежно накинутое на широкую кровать, примнётся, чуть испачкается в крови – ничего, кровь – это последнее, чего стоит стыдиться. Едва ли он мог превзойти в этом искусстве свою мать, однако, был не так плох, и даже нашёл своих последователей и поклонников его изысканий.
[indent]Бальдр знает, на что способен – может изувечить, но может залатать, может уничтожить, может удержать на сущее мгновение образ духа, что вот-вот покинет тело. Всего мгновение – кому-то это может показаться вечностью.
[indent]Он не смеет вмешиваться. Стоит, прижавшись спиной к стене, хочет отвернуться, но что-то словно с силой сжимало его виски, невидимые пальцы скребли по затылку, по скулам, не отпуская.
«…тебе самому ещё не надоело убегать?..»
[indent]Он лишь шумно выдыхает в ответ, когда видит, что Хеймдаллю одного удара явно было недостаточно. Бледное тело, точно молния, отлетает в сторону ванной, и Бальдр мысленно начинает молиться: где-то далеко он слышит раскатистое бычье эхо, словно он стоял посреди чистого поля, окутанный шелестом почерневшей ржи – весна в этом году снова опоздала и колосья загнили. Придёт голод, придёт чума.
[indent]– Ты… – пыхтит Хеймдалль и ручейки крови катятся по подбородку, пачкая рубашку, хрустевшую от крахмала. Бальдр знает, кого сводный брат видел перед собой: в час окончательной и бесповоротной гибели все видели его абсолютно одинаково.
«…белые глаза, рога буйвола, а не аврокс ли ты часом?..»
[indent]Хеймдалль неуклюже рванётся к нему – Бальдр чувствует призрак чужой боли и понимает, что она сковывает куда сильнее простого ранения – меч вонзится в стену, Бальдр без особого труда уйдёт из-под удара. Пнёт по хребту, огреет лбом об стену, в опасной близости от лезвия, да и получит в солнечное сплетение локтем – почти слабо, почти не больно, последние силы утекали с кровью. Дыхание собьётся совсем немного – Бальдр удивлённо отметит, что это даже придаёт сил – и вовремя пригнётся, над макушкой просвистит рубиново-лазуревый луч клинка. Бальдр вперёд, таранит плечом чужую грудную клетку, впечатывает спиной в стену и вгрызается в шею с пузырящимся клёкотом и рыком – ручеёк артериальной крови обожжёт язык, приятно смочит пересохшее от острой жажды горло. Только сейчас Хеймдалль находит в себе достаточно ужаса, чтобы закричать – от понимания, что единокровный брат его по отцу уже давно превратился в совершенно неописуемое чудовище.
[indent]Меч почти неслышно упадёт на ковёр; Бальдр, не думая, хватает его и пронзает, чуть проворачивая – прямо в сердце. Он никогда не ошибается.
[indent]Тело оседает только после того, как Бальдр позволяет ему это сделать: оно оставляет после себя на стене смазанный кровавый след. Не Хеймдалль – больше нет. Лишь куча из костей и мяса, которым давно уже пора было отправиться на свалку истории – как и им всем.
[indent]Меч приятно лежит в руке, будто для него и ковался. Горит, точно выкован из огня и молний, смотрит на него, разговаривает с ним, умоляя присвоить себе, выпрашивая кормёжки – точно он и не был уже орошён кровью одного бога. Быстро мелькнёт в воздухе, и вот, на расстоянии вытянутой руки – рукоять, лезвие от сердца – на ширину трёх пальцев взрослого человека. Всего одно простое движение внутрь, на себя, мгновение боли, глухой сип, и всё. Где-то трубят Горны, дышат хрипло пары лёгких, извлекая горловое пение, бубнят заклятья барабаны – хотелось пуститься в пляс под эту никому не слышную музыку древесных корней и сырой червивой земли. Лезвие обещает – больно не будет.
[indent]Больнее уже невозможно.
«...я никуда не уйду, я буду здесь всю ночь…»
[indent]Он помнит – светлые лоскуты тканей, надёжно укутавшие раны, замутнённый болью и несчастьем взгляд чистого золота, достойное украшение погрязшего в сумраке Брейдаблика. Он тогда не позволил горячке вернуться, он контролировал, дёргая за нити, чтобы кости срастались, а его пациент – ни в коем случае не просыпался.
«…хватит бежать, там ты ничего не найдёшь…»
[indent]Как же трясутся всегда такие уверенные руки! Руки хирурга не имеют права так трястись, иначе больной будет мучиться, страдать, умолять закончить это – любой ценой, с любым исходом.
«…она говорила, что ты никогда не сдаёшься и не лжёшь…»
[indent]Он жмурится, мотает головой, роняя подбородок на грудь – глаза болят от невыплаканной соли. Каждая мышца исходится в агоническом треморе: сделай уже хоть что-то!
«…хватит…»
[indent]Меч звонко поёт и падает на пол, чуть пружиня на ковровом ворсе и дрожа. Он прижимает ладони к ушам, не хочет слушать, сквозь сцепленные зубы можно услышать безнадёжный скулёж – он опять сделал болезненный выбор, опять не в свою пользу.
[indent]Даже если он захочет – не убежит. Таков закон земли.
[indent]Бальдр поднимает преобразовавшееся тело на руки – закусывает губу до крови, мешая с чужой, уже спекающейся, обильно перемазавшей ему лицо – и относит на кровать, шаг в шаг, как это уже было однажды. История развивается по спирали, эта линия вроде и проста, но, всё-таки, коварна, заставляет страдать и постоянно вспоминать, проходя одни и те же круги Ада.
[indent]Раз за разом.
[indent]– Он мёртв, – шепчет он, садясь на пол, кладя голову на край кровати – рядом он может слышать сердцебиение, гул крови, жаркое дыхание.
[indent]Он больше не имеет права на выбор, быть трусом или храбрецом. Не теперь и больше никогда...
«…я тебя прощаю…»
и едва заметная улыбка тронет его холодные губы.

0

41

[ava]http://s3.uploads.ru/JFZla.gif[/ava][status]потерять себя[/status][sign]http://s3.uploads.ru/5MZIT.png http://sd.uploads.ru/HJMmI.png http://s7.uploads.ru/qRCBn.png
don't worry, don't cry
drink my fucking vodka
and f l y
[/sign]http://s7.uploads.ru/Eu5IV.pnghttp://s7.uploads.ru/n7eA8.pnghttp://s8.uploads.ru/y0zbZ.png
— DECYFER DOWN — DEAD SKIN —

«… ах, король мой, как ты поживаешь? ...»
Я шут и поварёнок, маленький чертёнок — страшись герой! — сколько тоски, сколько радости и проглоченной печали; сколько жизней в приторном обмане? Откровения молчат, воспоминания под амбарным замком — по ночам в грязной постели, по ночам на перине, под мостом, в пещере, в старой японской хибаре я представлял свою настоящую жизнь.

Кем я был? Маски лишь мешают — закрою глаза, зажмурюсь — я похититель, я пожарный, я отвергнутый сын своего великого отца.

Я заколдованная принцесса, я чудовище, проклятое за чревоугодие, я утренняя звезда, я одинокая Златовласка; дриада, сатир, нимфа, салемская ведьма.

Я — богиня; да, годами эти мысли и придавали мне сил.

«… уснул ли крепко аль глаз вновь не смыкаешь? ...»

Мысли — всё что у меня было; в куртке не по размеру, в дырявых ботинках — мелочи в кармане не хватит и на самые дешёвые консервы; боже, — думая я и слёзы, нет, разбавленное масло щиплет глаза — боже, я почти забыла вкус шоколада.

Всего кусочек, пожалуйста — я так голодна; «ready-steady-jenny» вновь томно рвёт тишину улицы; динамики у магазинов надрываются словно в насмешке; Дженни — моё худшее имя, моё нелюбимое имя — так много тяжёлых, нет, голодных воспоминаний: улица, тёмный парк, жёсткая деревянная лавка — после той ночи, когда занавески в моей комнате так легко, так красиво задались, хозяйка всё ещё ищет меня.

Не думай о них, Дженни — но разве я могу?

Сластёна и проказница; быть может, сама богиня-сахароза. 

Как же хочется вон тех, белых — я прижимаюсь к витрине совсем близко, холодный ветер неприятно кусает лицо, щиплет пальцы в дырявых перчатках — кондитерская выглядит потерянным раем; сливочные помадки, леденцы, эклеры и шоколадки…

Желудок болезненно сжимается — детка, сколько ты уже не ела? Сколько ночей на улице, сколько грубости, омерзения — подземный переход нестерпимо пахнет мочой. Жмурюсь, морщусь — жаль почти не помогает. Сколько, ну же, сколько ты ещё выдержишь?

Один шаг — хватит одного шага с «врат на запад»; мои смерти никогда не овеяны благородством.

Сент-Луис, продажный Сент-Луис ненавидит таких как я; ну же, скажи это вслух — слишком голодных до роскоши, до набитого живота и недостаточно голодных до...

«из чего сделаны девчонки? из конфет и пирожных, из сластей всевозможных»

Ты ведь Дженни? — его голос, его улыбка: тогда он впервые оглушил, тогда он очаровал и тут же — похитил; он поёт песни на арамейском (откуда я это знаю?), парень-студент из Старбакса не старше её. Рыжие кудри такие густые, такие упругие, что ветер едва колышет их: я смотрю на его улыбку, на его глубокие, пронизанные природной синевой, глаза; он само море, он сами небеса. Зачем он спустился на эту чёртову землю?

Я смотрю перед собой, притуплённо, не понимая как он догадался — кем бы он не был, чем бы он не был, таких как я больше нет — хватит обманывать себя, секси-бэйби-Дженни.

Ты недовольно жмуришься всякий раз, когда слышишь это имя, — он расслабленно пожимает плечами, кивает на подвесной динамик — как же я ненавижу эту песню; «поверь, это просто шутка» — жаль, что я почти поверила; на секунду, на мгновение мне показалось, что я больше не буду одной — такой — во всём белом свете.

Подожди, ещё рано!

«из чего сделаны мальчишки? из улыбок и ракушек, из зелёных лягушек»

Аттикус сделан самой матерью природой; он Купидон, он цветущий сад, он такой живой, такой настоящий — прикоснись я к нему, тут же бы сожгла, дотла, до неудержимых, до собственных слёз. Он подходит, он приближается — так не бывает; я хочу пятиться, хочу броситься прочь — как когда-то давно — но ноги едва держат меня; в его руках та самая пачка белоснежных печений — я смотрю на неё почти с безумно.

— … Почему? — на нём длинный фартук и футболка не по сезону; он носит кеды и смешно тыкает-соприкасает их носами, друг к дружке — словно мальчишка, словно…

От ощущения нахлынувшей паники я страшно напугана; дрожь и его лёгкий смех — как чай со льдом.

Я твой слуга, и вся моя мечта лишь в том, чтобы угадать твои желанья... — он цитирует Шекспира так, словно видел его собственными глазами, словно только вчера обменивался с ним рукопожатиями; легко и просто — я не верю, я вырываю пачку из его протянутой руки и недоверчиво смотрю в глаза. Шутка, розыгрыш? — он с интересом рассматривает меня; этот парень в фартуке и рыжей бородкой, этот ирландец с потерянной банкой Гиннеса.

Его руки украшены россыпью татуировок — подкожная, противоестественная синева бьёт в глаза. Сейчас они загорятся, сейчас осветят собой весь мир, что холодное солнце — откуда эти мысли?

Сейчас он откроет рот, сейчас он улыбнётся и скажет…

«… проклят тот, кто брал, кто забирал, кто отнимал, кто отвечал...»
«… ты не видишь дальше своего носа, я мёртв!…»

Сломанный позвоночник — что ветки; он заполнил меня, он вонзил их с нежностью; расставил каждую словно поющую косточку — ты ведь знаешь эту сказку? Коварный да жестокий убил доброго брата за голову вепря; которого не загонял, которого и в глаза живым не видел — так он хотел получить достойную награду.

И купить долгожданную любовь принцессы.

«… я принесу тебе его голову...»
«… отпусти меня… »

Ты знаешь — это написано на твоей руке, на твоей располосованной груди — разве ты не видишь? Ты не умрёшь; ты не умрёшь, пока руны не сойдутся, пока не вскипят в самих сердцах, пока я тебе не позволю. В этой могиле, в этой выбеленной ветрами да временем сауне гнить суждено не одному — лишь двоим.

Чудовище с обожжённым ядом да любовью жены лицом, мёртвая беляночка, выпотрошенная клинком — их боль оплачут чёрные слёзы.

«… подожди ещё немного, брат мой… »
«… спой мне, в последний раз…»

Я вновь стою на той арке, я вновь готова — я не боюсь сделать последний шаг; нет, боли не будет.

Вниз, только вниз — Гея отвергла её, земля выплюнула её — дочь жара, беду-проказницу и маленького чертёнка; тони в этой чёрной воде, в отвергнувшей тебя матери, что скрывает тысячи богов; я знаю — Рьльех скоро пробудится. Когтистые руки рыбы-женщины, рог и зубы нарвала — они заберут меня туда, где не будет этой грязной одежды, где не будет ничего. Лишь чёрная вода, проскальзывающая внутрь, заливающую живот… лишь тина и ряска, забивающая лёгкие.

Почему ты не спас, почему просто позволит верить в то, что я одна, что проклята — единственное чудовище на всём белом свете?

Без памяти, без надежд, без гроша в кармане — «как же я жесток?»

Ну, полно — ведь это ты научил меня всему.

Это ты разрушил Содом и Гоморру, сжёг великую Александрийскую библиотеку, это ты поднял Инквизицию и повёл в бой армию из тысячи детей — стрелы неверных не тронут их невинной плоти; это благодаря тебе я не знал, я умирал за зря; раз за разом, в поисках правды и… прощения? В поисках тебя — найди ты, скажи хотя бы слово, ты нужен мне.

Ты сам — птица-палач, ястреб с обломанными когтями — в своей мёртвой да гнилой жестокости ты истинный правитель.

И я хохочу, я смеюсь до упаду — сломанный позвоночник хрустит и превращается во что-то другое, я сам — что-то другое; смерть Хеймдалля лишь запалило солому безумия.

Ах, покой огню лишь только снится.

Я сажусь так резко, так быстро — окровавленная кровать скрипит, шатается — глазами светлейшего на лице Хеймдалля я рассматриваю его окровавленное тело; как ты расстарался, брат мой — он выглядит почти аппетитно. Я слепо глажу его по голове, я сползаю, я обнимаю окровавленные плечи — «спасибо тебе, мой ястреб-сорокопут» — и тут же бросаюсь к свежему телу да мечу. Глажу лезвие так бережно, словно любимое, словно особенное дитя.

Сын — наш особенный малышЛодур плодит лишь скорбь, лишь чудовищность.

Обличье сохнет, сужается, мышцы будто наполняются новой силой — ребёнок, раскрывший рот в первым крике; в твоей мёртвой коже почти нечем дышать — я улыбнусь тебе, и комнату расправы наполнит дыхание гниющего мяса.

Я смеюсь, я плачу — и что теперь? Это должно было что-то изменить… это обязано было что-то исправить. Во мне, во всём этом оступившемся мире — в непонимании, в своём окончательном безумии я потерян.

Он, нет, оно обещало мне — «это делает тебя сильнее, сильнее всех».

Я всё так же слаб; мне даже не стало легче; нет, ни капельки — Румпельштильцхен всё так же несчастен.

«...нынче пеку, завтра пиво варю… у королевы дитя заберу...»

— Нет... Нет... Нет! Это совсем не то, чего я хотел! — я бросаюсь к телу, я вгрызаюсь пальцами в свежие раны — внутри должны быть ответы… внутри должно быть хоть что-то, что сделает меня прежним. Что вернёт мне сил, что вернёт мне хоть что-то… я снова Лес, я снова чувствую как масло капает, как орошает свежие, взрытые на теле раны — младые воют от нетерпения и нестерпимого аромата свежего трупа.

— Пожалуйста... я сделал то, о чём ты меня просил... прошу тебя, оскерай, я больше не выдержу… — я обнимаю себя двумя руками, я ложусь на окровавленный паркет — младые, нетерпеливые дети лижут мои обнажённые пятки.

Но великий олень, древний король забытой горной долины… он всегда молчалив — он всегда голоден: «мы рушим чужих идолов, мы испражняемся на алтари других богов, мы молимся лишь ему, он — наша мать, он — наш отец, наш...» — …  пожалуйста… ты обещал, что не тронешь меня… ты обещал, что вернёшь то, что у меня украли… пожалуйста… я не готов… я не хочу умирать... 

Эти слёзы, эта истерика  —  посмотри на меня, брат мой; ты видишь? —  это моё последнее бессилие.

Если бы тогда, если бы ты только нашёл меня… если бы у нас было чуть больше времени

«ах ведь, к счастью, никто не знает… как Румпельштильцхен каждым летом умирает»

Отредактировано Low Key Lyesmith (2018-10-12 00:15:53)

0

42

± FLESH - I Come From Salem ±
Он берёт на себя роль самозванца тут и там. Крестит – сверху вниз и справа налево – преступников и душегубов, тех, кто знает, что нечист, тех, кому не отмыться никогда, и они, в глубине своей души, об этом знают. Он прощает тех, кто прощения не заслуживает, он примет в своё нутро тех, кому не нашлось места ни в одном другом, и он клянётся, каждый раз, что он очистит, вылечит, и подарит вечную жизнь подле своих измаранных в болотном гнилье ног.
[indent]Но они, его проклятые названные дети, не знают одного: за протянутыми руками, за вывернутой наизнанку грудной клеткой, за пролитым вином и рассыпанным хлебным крошевом нет ничего: он, их бог, никогда их не полюбит.
[indent]Он однажды позволил себе, но ещё раз – ни за что.
[indent]Кто-то сказал, что ваны любят лишь однажды.
«…я чувствую ведь, что ты никогда меня не подпустишь, ойнон, но, может, хотя бы его?..»
[indent]Он с тоской смотрит на встрепенувшееся тело, впитывает взглядом нервные движения, голодные, перепуганные, мечущиеся, и его вдруг окутывает злость. Любовь никогда не исключала ненависть, они могли жить в одной душе-квартире, разойдясь по разным комнатам, периодически буяня на кухне, друг за другом. Воспоминания забиваются в череп, точно гвозди в крышку гроба, а с ними и мысли, неутешительные умозаключения…
«…из-за тебя я бросил моего мальчика…»
[indent]Он видел однажды сон о том, как молодой широкоплечий шаман – слишком высокий, крупный и светловолосый для обычного степняка – приносит в жертву самое дорогое, что у него есть, и листья примятой чудодейственной травы источали кровь аврокса, когда нож – чёрного вулканического стекла – срезал сочные побеги. Сходство было настолько поразительным, что, проснувшись, он даже не могу сказать, кого видел в том сне, не было ли это его собственным, более юным и благородным отражением?..
[indent]Пальцы чуть ощутимо болят даже после того, как он закончил свою работу – это тело цело, эта бледная безупречная скорлупа пробегает ещё сколько-то, но он чувствует, как всё медленнее гоняют драгоценные силы линии, пронизывающие мышцы и органы.
[indent]Ему всегда будет мало, пламя обязано пожирать, такова его природа.
[indent]Кто мог быть так кровожаден, что заставил мертвеца полюбить это ужасно прекрасное существо?
[indent]Он не был рядом с ним, потому что шрам всё ещё болит, потому что мозг сковывает ледяной коркой, стоит начать копаться в нём чуть сильнее, выискивая ключи к разгадкам своих страхов. Он покинул самое лучшее, что когда-либо появлялось на этой проклятой земле, и оставил своего ребёнка в одиночку сражаться – с мором, с голодом, с войной и с самой смертью. Греет душу только знание: однажды, победа была одержана над всем этим апокалиптическим квартетом, и долг его был выполнен, оттого он теперь и навсегда мог уснуть спокойным сном.
[indent]Он смотрит на свернувшееся в позу эмбриона тело почти безразлично, только губы и веки искажены едва заметным нервным тиком, и в голове проскальзывает мысль-лезвие о том, что он заслужил это. За всё приходится платить. Уоторемас рассказывал ему, что есть пути, которыми ходят Справедливость и Равновесие, и однажды они настигают своих беглецов, также неумолимо, как наступает ночь и умирает день.
[indent]Бальдра настигла его казнь и сейчас она резала ножом по сердцу, рвала сотнями рук-призраков и единственным взглядом, наполненным непролитыми слезами.
[indent]– Umbraya, erze… – на грани слуха шепчет Бальдр и прикрывает глаза, всего на мгновение.
[indent]Он не может на это смотреть.
«…помоги мне…»
[indent]Силой он заставляет себя встать, приблизиться, наблюдая себя словно со стороны в дрянном арт-хаусном кино. Его руки дёргаются под воздействием невидимого кукловода, но выглядит, по-прежнему, естественно. Он обнимет, накроет собой, давая временную видимость безопасности. Страх как будто немного отступает, по углам, тут и там, он может видеть замотанные марлей и пропитанные травяной настойкой маски лиц: они всегда рядом, всегда готовы прийти на помощь. Помогли бы, если бы могли – клятвы основателей Долгих таглуров не сотрутся из памяти земли.
[indent]– Я здесь… – это правда.
[indent]Как и то, что Локи умирает и Бальдр ничего не может с этим сделать. Лишь облегчить муки, лишь накинуть немного лет, будь тому ценой хоть краденные древние травы или же его собственная кровь. Он уничтожен, ему больше незачем жить.
[indent]– Скажи мне, чего же ты хочешь?..
[indent]Так или иначе, а дело сделано. Тени кивают в такт цокоту копыт – лампочка в настольной лампе трещит, готовясь лопнуть, мир вот-вот канет во мглу. Он не боялся, его эмоции притупились, люди называют это состоянием аффекта.
[indent]Страшную новость было сложно принять всерьёз, поэтому Бальдр думает, что всё не так плохо, что он способен что-то решить, предпринять, исправить.
«…один мёртвый за одного живого, помнишь, пастор ап Диаф?..»
[indent]Это действовало тогда, на отвесных обрывах Уэльса. Но тогда там были люди, нечестивые, уставшие, готовые без долгих разговоров и панихид по бездарно прожитому человеческому веку сигануть вниз, дабы расшибиться о скалы и подарить свою кровь Аннувну. Их пастор провожал их, тех, кто рубил пальцы мальчикам за мастурбацию, тех, кто убивал ближнего и оправдывался волею Господней.
[indent]Монашеская ряса всегда шла его фигуре. Чёрный хорошо поглощал свет, сохраняя его в себе, собирая в тёплые сгустки.
«…если это вернёт ему силы, даст немного жизни – то души этого скота сгодятся…»
[indent]В деревне их было семьдесят четыре. Опять это число, что роковым пятном легло поперёк его жизни: столько он отнял, столько он получил и подарил в красивой коробке, перевязанной пёстрой лентой: чужие души – всегда приятное лакомство в красивой упаковке.
[indent]Семьдесят четыре финна, семьдесят четыре уэльсца, семьдесят четыре быка, семьдесят четыре побега твири. Локи и не знал, что ему сочинили детскую игру.
«…правила простые – берётесь за руки в кровавый круг и меняетесь лицами, чтобы Суок никого не узнала…»
[indent]Он шептал в округлившийся живот Бурах сказки о дурашливом огоньке, который может съесть всё, что тебе дорого, если не будешь с ним дружить, или же погаснуть навсегда, оставив целый мир без света. Маленькая притча о необходимости жертв и самоотверженной любви.
[indent]– Разве ты не получал мои подарки?.. – его дыхание обдаёт ушной хрящ, алые волосы чуть шевелятся от этого тепла. Бальдр кладёт ладони на его виски, легко надавливает, и даёт увидеть.
«…огонёк в кровавом круге,
ну же, выбери меня!..»

[indent]Дети, стоя по колено в высокой жухлой траве, взялись за руки, улыбки осветили маленькие лица – в центре хоровода стрекотал довольный, заинтересованный огонёк.
«…брат мой, добрый малый Локи,
вынь-ка ножик из огня!..»

[indent]Он сидел в небольшом отдалении от этих игр, скрестив ноги, и улыбался, глядя на будущих Матерей-Настоятельниц и Старшин Уклада. Они были счастливы в своей хаотической игре, в которой они были хозяевами и зачинщиками правил, они верили и смеялись. Из них вырастут дюжие воины и сильные женщины, талантливые знахари, белая кость, удэй потерянного клочка земли.
[indent]Он позволяет себе коснуться своим дыханием уголка чужих губ, осторожно взять за подбородок, подарить ещё немного своего дыхания и своей крови, скользнув обкусанным языком внутрь.
«...скажи мне – как? – и я всё улажу...»
[indent]Ты знаешь, что это правда. Он принёс уже много жертв – только одному тебе – и принесёт ещё столько же, если понадобится.
[indent]Но едва ли он был уверен, что это способно спасти.
[indent]Теперь он будет рядом.

0

43

[ava]http://sg.uploads.ru/p6h7r.gif[/ava][status]имя мне оберон[/status][sign]http://s3.uploads.ru/5MZIT.png http://sd.uploads.ru/HJMmI.png http://s7.uploads.ru/qRCBn.png
don't worry, don't cry
drink my fucking vodka
and f l y
[/sign]http://s7.uploads.ru/SJ7Mq.pnghttp://sg.uploads.ru/mxkXc.pnghttp://s9.uploads.ru/fNgDw.png
— WARDRUNA — FEHU —

«полночь языком своим железным уж двенадцать отсчитала...»

Более двухсот лет назад я любил смертную женщину, —  он перешагивает через череду пологих кочек, чуть вязнет; мальчишка с лицом рассвета; кудри по самые плечи — его высокие сапоги слишком тяжёлые для этой старой земли.

Она была последней, с кем я разделил чай бессмертия. — торфянистые луга коварны, торфянистые луга опасны —  в самом центре Англии я переминаюсь с ноги на ногу —  подумать только, думаю я и хлюпаю по влажной россыпи чернозёма, подумать только, как ему только удалось.

Больше своего имени сэкси-бэйби-Дженни ненавидит лишь девственную природу.

Мы были женаты почти два столетия, в течении которых она родилась мне двадцать пять детей. — я останавливаюсь и смотрю на его широкую спину; Аттикус — сама безмятежность: он грязно ругается на арамейском, он цитирует Шекспира, он рассказывает, какой кофе пил Чингисхан; он улыбается и сам Аттила учит его стрелять из лук — всё правда, ему не возможно отказать.

За сотни лет он почти тот же… простой смертный, наслаждающийся жизнью.

Но куда же мы всё-таки идём?

— Серьёзно? Двадцать пять детей? И как ты их всех вытерпел? — я пренебрежительно морщусь, а он смеётся; будто и не было того времени, будто он и не знает — моих отпрысков куда больше; в самом центре страны, где все великие герои давно мертвы, где все истории давно рассказаны. Будто мы приехали не собирать старые травы, а истории наших жизней.

Будто…

«спать скорее!»

Bean sidhe, ты разве не слышала, что дети — это цветы жизни? — настала моя очередь звонко рассмеяться; ему хорошо, он почти дома — и всё же я вижу боль в этих глазах. Однажды он и правда любил; но как живы те чувства?

Ведь и я любила… любила же?

Жизнь истина, смерть фальшива.

Я всегда представлял какого это, пытаться помешать младшим по неосторожности вступать в браки со старшими. — он останавливается и рассматривает россыпь белёсых цветов под ногами; хмыкает — будто удивлённо, будто напряжённо — и поднимается, внимательно осматриваясь по сторонам. Я напрягаюсь — верно зря; он тут же продолжит, тут же расправит широкие плечи:

Наверное я бы говорил: извини, милая, ты не можешь за него выйти. Он приходится правнуком твоего брата, который старше тебя на пару столетий. — он иронизирует, но я не решаюсь рассмеяться; ему больно, мне — холодно; наша волшебная сказка скупа и печальная.

Совсем как эта старая страна и это старое болото.

«рапунцель, спусти свои волосы...»

Я хмурюсь, я задираю голову — мелкие капли струятся по фарфоровому лицу; высокая башня в плотной череде сосен выглядит фальшивкой; старый камень, старая земля, старый да позабытый мир — птицы здесь не поют, деревья здесь мрачные, будто гнилые; звери обходят это место, звери боятся этой башни.

И лишь крошечные белёсые цветы под ногами…

Это сауна или болотный сердцелист...  — он наклоняется и срывает крошечный бутон — не больше моего мизинца; белые лепестки, желтоватое рыльце — горький цветок, ядовитый цветок; Аттикус переводит взгляд на башню и долго рассматривает силуэт; солнце садится, и золотые лучи играют в густой поросли — чего? — быть может, вьюнков или плюща.

Сердцелист растёт только в проклятых местах… — встаёт, отряхивает колени и не сводит тяжёлого взгляда со старой башни: —…  ты слышала сказку о прекрасной девушке по имени Рапунцель?

«не подходи, не стоит даже глядеть на неё»

— Хватит, ты пугаешь меня, — чистая правда; я подхожу ближе, я беру его за руку — наши рюкзаки (его — в три раза больше) словно прибавили в весе: «нехорошее, дурное место, совсем как…»

«это могила старого бога...»

В этих краях ходит легенда, что много веков назад в высокой башне жила старая ведьма. Говорят, однажды ночью она похитила из деревни беременную женщину и потчевала её страшными зельями и травами. Мать умерла при родах, но дитя, которое появилось на свет уже не было человеком… по утрам оно выглядывало из крошечного окошка — вон того, у самой крыши, видишь? — и завлекало к себе мужчин своим чудесным голосом и прекрасными золотистыми волосами. Но стоило им добраться до самого верха и пробраться внутрь, как… — он резко хватает меня за плечо и корчит жуткую рожицу; этот мальчишка с лицом Купидона, этот друид, который всё ещё любит спать под открытым небом… придурок и идиот, которого я совсем неласкового бью поддых; ему будто даже неприятно — хоть кого я обманываю?

— Очень смешно, козёл, — улыбнусь сквозь силу, покажу привычную комбинацию из одного пальца и направлюсь прочь, будто и не было этого тяжёлого чувства, будто мне плевать — мир остановился и умер, едва успев поправить рюкзак.

Кажется, он что-то кричал… кажется, он просил меня остановиться — пошёл ты, слышишь? — прыгнула, перебежала тропку, свернула за деревья: я сама по себе, я сама в себе да в глухой чащобе. Лиственницы и сосны, пахнет пряной листвой, гнилью и… сладкой патокой. Я чувствую этот запах — нет, я ни за что не перепутаю его; сливочные помадки, эклеры, шоколадки… — но как? — текущая золотая патока, которая льётся прямо из крошечного окна старой скособоченной башни…

«съешь, лизни меня...»

Словно заворожённая, словно очарованная я иду и крошечные вьюнки, нет, тёплый водопад сладостей зовёт меня — расплавленное золото, конфета и радость… шёлк и мягкость, будто волос, будто заварной крем, будто… оно вцепляется в руки, словно клейкая масса. Ведь таким и должна быть патока? Ручьи, нет, листья заползают в рот, обвивают ноги… я кричу, я почти не понимаю что происходит в тот момент, как…

Дженни, ты слышишь? Я здесь, всё хорошо, посмотри на меня. — Аттикус стоит на расстоянии — два шага, нет, целая вечность; он призывает меня успокоиться, он сбрасывает рюкзак и говорит: Это всего лишь вьюнок-рапунцель, не сопротивляйся, сейчас я вытащу тебя… — я перестаю кричать, будто успокаиваюсь — я вижу, как он тянется за ножом.. как не разрывает наш зрительный контакт... и в этот момент что-то… меняется. Запах чересчур приторный, почти тошнотворный… мгновение — и я теряю Аттикуса, теряю даже землю под ногами… густая поросль травы — определённо, волшебной — затаскивает меня наверх, всё выше. Я кричу, старые камни трутся об куртку… Аттикус кричит что-то снизу, кажется, он почти напуган, он почти… один рывок — и моё тело в тёплой, в удушающе-мягкой сети оказывается в тёмном помещении.

Сильнее, ещё теснее — мне почти больно дышать, почти больно пошевелиться; тяжёлое зловоние башни перебивает всё, я кричу, но вьюнок тут же заползает в рот, чтобы навсегда заглушить последний крик своей жертвы, чтобы…

Свобода опаляет сильнее жара; в стылом мраке друид обнажил не нож, сам меч — «Отвечающий» — тремя отточенными движениями он освобождает меня из пут и пригибается, и подхватывает, чтобы помочь подняться. Обнажённый и решительный; в волосах ещё видны совиные перья.

— Что это чёрт возьми такое?! — меня трясёт, он обнимает; убаюкивает, как ребёнка и — тут же — напряжённо замирает: — Ты тоже это слышал?

Присвистывающий, почти нетерпеливый шёпот — вьюнок дрожит, вьюнок исчезает в темноте — будто чьи-то обрезанные волосы.

— Что за… — всего лишь сказка; страшная, старая, но правдивая — я вижу это лицо, нет, эту морду, возникшую в невысоком проёме единственной двери; желтоватая, гнилая и сочащаяся от яда — длиннорылая, вытянутая как у зверя, оскалившаяся в голодном оскале. Форма головы была почти человеческой, украшенной длинными прядями золотистого вьюнка, исчезающего за окном; так оно охотилось, — думается мне, — так оно объело весь лес.

Крупное тяжелое туловище сдвинулось — руки у этого были мускулистые и, в то же время, изящные — когти на пальцах словно созданы для того, чтобы разрывать, чтобы вспарывать чужую плоть… оно было обнажено, оно было определённо самкой, но какой же омерзительный смрад оно разносило; я жмурюсь, я морщусь и тут же — ужасаюсь своей глупости; оно в отчаяние, оно голодно — Аттикус лишил это ужасное существо единственного пропитания, обрезав волосы-вьюнок — столетиями это кормилось так и, страшно представить, сколько бы питалось ещё и ещё; но мы оба знаем — этому больше не быть.

Преступления и тьма закончились жутким криком.

Отрезанная голова с тихим влажным шлепком рухнула к его ногам; он и не посмотрел, он и не взглянул на принцессу; уродливой тушей Рапунцель лежала под ногами своего спасителя.

Старые сказки Британии никогда не закончатся; чудовища будут всплывать ради одного глотка воздуха, девы будет исчезать из своих кроватей, а влюблённые… мы обнимаемся и смотрит в крошечное и единственное оконце проклятой башни — отсюда открывается такой прекрасный вид на горы.

«влюблённые, настал волшебный час...»

Воспоминания, помнишь? В мае расцвели первые колокольчики… голубые, сиреневые и совсем белые — как твои глаза, как твои слёзы; густые, молочные — стекловидное тело вот-вот растает и выпарится, как соль из воды. Их можно будет пить — и горе тому, кто решится; и горе тому, что посмеет — ты знаешь, я испил их до дна.

Снова и снова.

Пусть так, брат мой — даже слепцом ты видишь больше.

«нимми-нимми-нот, твоё имя...»

Чудовищу не нужна ласка — огонь создан для страданий; своих, чужих — какая разница? Я всегда искал того, для чего был слишком примитивен; первозданный, лишенный чувств — эфемер и чудовище, рождённое не в башне — навечно запертый в катакомбах ужаса; твои стены не удержат меня — и ты знаешь. Твоей сауне не принять, не выдержать моего посмертного огня.

Не быть мне семьдесят пятым.

Оно сильнее — я видел, как оно развешивает богов на самые острые ветки; оно не должно вырваться, ты понимаешь?

«нельзя наступать на колокольчики...»

Куллерво всё портит и рушит — и девочка смеётся; и сестрица-проказница, жаркий лесной огонёк хлопает в ладоши — она наблюдает из-за ветвей, она идёт следом — тропинки такие узенькие, что едва пройти одному; и пусть — ей всегда можно. В ноздрях, в впадинках обнажённого тела она пахнет поздней весной и приближающимся летом.

Летом, когда майские жуки, которые так весело кружат над тобой — ах, бедный, ах пленённый Куллерво, ты видишь? — их гладкие спинки так блестят на солнце. Придёт лето — и они падут замертво, они найдут свои мечи и кинутся на них… совсем как однажды… совсем как ты?

Летом её не бывает — тише, братец, не зови, ведь он услышит; воздух, кипящий крохотными искрами да огоньками сменится другим, злым, голодным: девочка убежит, спрячется в дупле, точно белочка: пришла пора другого костра.

Пришло время других жертв.

Янтарные скалы сменятся тлеющими полями; леса будут гореть так жадно, так горько — греческий огонь не потушить всей речной водой — их колокольчики сгорят, словно их никогда и не было.

Она заплачет… летом она так часто плачет; «здесь так холодно и темно… я ничего не вижу...»

«иди вниз по дороге из колокольчиково моря… вниз к неподвижной васильковой воде»

Брат, ты слышишь меня?

Я здесь, я живу внутри тебя — но ты и не знаешь об этом?

Та часть меня, что ещё не забыла… что ещё горела, чтобы потом… чтобы, быть может, снова…

Поцелуй слишком горячий, поцелуй слишком холодный — неправильный, исковерканный, до боли и до крови — губы потрескавшиеся — слишком сухие, дыхание — внутриутробное, слишком громкое.

«сказать тебе, маленький раб?»

Горячий, густой свет — он льётся из глаз, он обжигает физически, он везде, он всюду — он смотрит в душу, проскальзывает в рот, заполняет нутро, чтобы поселиться, чтобы сжечь изнутри; создатель крови, повелитель снов наяву, чудовище из горной долины, трижды усеянной белёсой сауной-сердцелистом…

«педик не слышал тебя, педик не помнил тебя, педик не получал твоих даров»
«но я получил всё»

Губы плавятся, кожа обугливается — пузырится, слипается; всё неправильно, всё почти нереально — у этого лица без носа, без век, без бровей — лишь впалые, лишь глубокие глаза на этом знакомом, на этом родном лице; гигантский человек-олень, что склонил свои колени в последнем поцелуе; его трон из колючих ветвей и птичьих гнёзд где-то далеко усеян жертвами да головами.

«приди ко мне, забери любовь своего бога»

Многих ты сам подарил; сверкающие глаза никогда не погаснут, они никогда не будут прикрыты — даже ветвями  — они всегда будут наблюдать, они всегда будут следить; за мной, за тобой, за всеми мирами.

«я — его погибель, я — твоя печаль»
«так примерь же костюм цвета отчаяния»

Сильные руки — не мои руки; слишком длинные пальцы, слишком много лишних фаланг, слишком мало кожи — всё слишком — эти пальцы сжимают подбородок до того невообразимого хруста, которого ты так ждал; который я не мог и не смогу никогда подарить, брат мой; эта боль, которой ты так ждал — последний оскерай дарит, последний оскерай видит всё.

Троянский конь войны, конь предательств с рогами, что копья; оно положит свои гигантские руки на твои плечи, оно сожмёт их, оно попытается… нет! Что есть сил я бьюсь лбом об пол — снова и снова; вместе с часами мы обиваем странные ритм, пока руки не перестают дрожать; пока лоб не превращается в кровавое месиво — пускай; оно ушло, оно больше здесь не властно, и всё же…

Я подхватываю меч и выкрикиваю в пустоту; младые рукоплещут:

— Пошёл ты, слышишь меня? Пошёл ты! Я не умру, даже если придётся вновь объять пламенем все девять миров! Я тебе не по зубам, олень педальный, ты меня слышишь?!

Я безумно осматриваюсь по сторонам, но не вижу ничего; лишь тихий, лишь насмешливый смешок — смешок сквозь зубы великого снисхождения — оно будто позволило мне сказать последние слова этой ночью.

Плевать — и пусть карты на руках проигрышные; я сажусь рядом, кровь течёт со лба — рана почти заросла; я всматриваюсь в его родное лицо и, без слов, будто и без эмоций, вправляю сломанную челюсть — так будет получше.

— Приберитесь тут..., — большие детки всегда большие бедки; мои — самые чудовищные — эта россыпь копыт из углов комнаты, эти извивающиеся щупальца на грани миров, что покажутся лишь на мгновение, лишь по приглашению — ужас младых вселяет лишь безумие. — … но оставьте папочке череп.

И они послушаются, и он исполнят всё, что я попрошу — лишь крови ради; сотни языков вылижут подсыхающие лужицы, тысячи зубов будут драться за каждый кусочек, да пожирнее — комната наполнится какофонией отвращения.

Какофонией смерти; я протяну руку — и два извивающихся щупальца вложат в мою ладонь выбеленный, совершенный в своей панихиде череп. Я взгляну на него почти с любовью — близится новая война — и это ураган, глотающий меня.

Я готов, я почти смирился — ну же, давай, в последней битве Лаки не опустит свой меч — даже в битве с Лодуром.

«нимми-нимми-нот, твоё имя том-тит-тот»

Отредактировано Low Key Lyesmith (Вчера 00:19:34)

0


Вы здесь » KINGSCROSS » Внутрифандом » drink vodka and fly